Автор: Floretta, 2.07.2022 - 11:27

Произошла схватка, дотоле невиданная. Более двадцати тысяч человек с обеих сторон вонзали трехгранное острие друг в друга. Толпы валились. Я был очевидным свидетелем этого гомерического побоища и скажу поистине, что в продолжение шестнадцати кампаний моей службы, в продолжение всей эпохи войн наполеоновских, справедливо наименованной эпопеею нашего века, я подобного побоища не видывал! Около получаса не было слышно ни пушечных, ни ружейных выстрелов, ни в средине, ни вокруг его, слышен был только какой-то невыразимый гул перемешавшихся и резавшихся без пощады тысячей храбрых. Груды мертвых тел осыпались свежими грудами, люди падали одни на других сотнями, так что вся эта часть поля сражения вскоре уподобилась высокому парапету вдруг воздвигнутого укрепления. Наконец наша взяла!
Д.В.Давыдов. Воспоминание о сражении при Прейсиш-Эйлау 1807 года января 26-го и 27-го.
В Италии есть закон, запрещающий уносить с пляжа морскую воду. Я рассказала о нём детям в самом начале нашего путешествия, когда мы ехали в машине из Милана в Геную. Дети, конечно, удивлённо спросили меня о причине такого запрета, но мне нечего было им ответить, потому что я не знала. Мы сразу же стали сочинять свои собственные, столь же абсурдные законы, один смешнее другого, и в течение какого-то получаса придумали несколько десятков. Впрочем, шутки шутками, а я через некоторое время на всякий случай о драгоценной итальянской воде решила детям напомнить.
- Нам же не понадобится в гостинице морская вода? - спросила я их.
- Вода не понадобится, - ответил старший, которому в те дни исполнилось тринадцать лет, - но я всё равно этот бредовый закон не признаю́.
- Вот как? Ты решил пойти криминальным путём? - спросил его муж.
Тот посмотрел на нас как-то странно и не ответил. Мы не придали значения его словам, а зря, потому что в тот же вечер нам пришлось их невольно вспомнить. Когда мы гуляли в Генуе по набережной, наш первенец неожиданно спустился к воде и наполнил пустую бутылку. Я хотела ему запретить это, но не из опасения, что нам влепят штраф за украденный литр морской воды. Мне не хотелось, чтобы молодой человек проявил не соответствующие его возрасту высокомерие и презрение к чужим законам. Он не возражал мне, но и не послушался. Тогда я позвала на помощь мужа: "Скажи ему", но он вдруг встал на сторону своего любимчика. Я чуть-чуть, для приличия, поворчала, потом сказала: "Ну, как знаете", и решила больше не вмешиваться. А наш старший, получив поддержку отца, принёс бутылку в гостиницу и вылил воду в раковину. На следующий день он сделал то же самое, уже в другом месте, где у нас была остановка, и затем в течение всего нашего путешествия, на каждом пляже, он наполнял морской водой бутылку, приносил её в гостиницу и выливал либо в раковину, либо в большое кашпо с цветком, или на клумбу. Мы очень быстро привыкли к этому ритуалу, который наш отпрыск упрямо совершал ежедневно, после каждого посещения пляжа. Младшие быстро включились в это странное и бессмысленное занятие и иногда раньше своего брата наполняли бутылку. Так было и в Ливорно, и в Чевитавеккье, и в Сабаудии. Никто нам не препятствовал. Возможно, просто на детей не обращали внимания, хотя однажды двое пожилых людей посмотрели на них в этот момент, как мне показалось, с удивлением.
А в Салерно, когда бо́льшая часть нашего маршрута была позади, произошло следующее. Мы возвращались днём с пляжа и шли по набережной. Она была очень длинная и широкая, с двумя полосами для машин и трамвайной линией. Старший со своей бутылкой быстро шагал далеко впереди по противоположной стороне улицы, вдоль домов, иногда останавливаясь, разглядывая витрины магазинов и читая вывески. Через некоторое время впереди показалось какое-то административное здание с флагами Италии и Европейского союза на фасаде. Рядом с входом стояли несколько человек в штатском и полицейский. Наш потомок увидел его и от неожиданности остановился, как вкопанный. Первым движением он спрятал бутылку за спину, но тут же совладал с собой и крепко взял её обеими руками, прижав к груди. Мы всё это очень хорошо видели, но были далеко и не могли быстро перейти на другую сторону улицы из-за машин, которые в эту минуту проезжали мимо нас одна за другой, к тому же младшая не могла идти быстро. Замешательство её брата продолжалось недолго, всего несколько секунд. Он справился с волнением, хотел было обернуться на нас, но передумал и с упрямым видом двинулся вперёд, держа бутылку за нижнюю часть, как бы показывая её всем. Я не видела его лица, но прекрасно представляла себе, как блестели глаза моего мальчика в эту минуту.
- Ну, зачем? – простонала я, - что ты делаешь?
- Пускай, - ответил муж, быстро идя впереди и не оборачиваясь на меня, - всё будет хорошо. Если что – мы вмешаемся.
Я и не боялась никаких неприятностей, особенно если муж был готов заплатить штраф. Меня испугала решимость ребёнка вступить в конфликт по такому ничтожному поводу, хотя его потребность время от времени проверять свои силы была мне хорошо известна, о ней – чуть ниже.
Тем временем люди, стоявшие у входа, зашли в здание, а полицейский зевнул, посмотрел по сторонам и увидел моего сына. Я готова была ринуться к нему через дорогу, и муж тоже, но он не сделал этого и меня удержал: «Подожди, он справится». Мы приблизились к переходу и ждали, когда проедет очередная машина. Дети вместе с нами молча следили за своим старшим братом, который почти поравнялся с полицейским и чуть замедлил шаг. Обращаясь к итальянцу с явным вызовом, он не дразнил его; ни насмешки, ни дерзости не было в его движениях. Его интересовало совсем другое – то, о чём мне, знающей характер своего ребёнка, было хорошо известно. Без всяких громких слов и преувеличений могу сказать, что он настойчиво и старательно искал самого себя, и это стремление обнаружилось в нём очень рано. Оно проявлялось как в способности внимательно и заинтересованно слушать то, о чём говорят взрослые и задавать вместо одного пять вопросов, так и в склонности создавать всякие сложные ситуации и искать такие же непростые выходы из них. Мне вспомнилось, как несколько лет назад во время совместной, всей семьёй, прогулки далеко от дома, он незаметно убежал от нас, чтобы самостоятельно вернуться домой. И вот теперь он придумал себе новое испытание, да к тому же ещё и поединок, в котором непременно желал победить.
Полицейский, возможно, едва взглянул бы на тринадцатилетнего подростка, если бы тот сам старательно не привлёк к себе его внимание. Они несколько секунд смотрели друг на друга, потом итальянец, когда наш старший поравнялся с ним, что-то сказал ему и, не получив ответа, сказал вторично, разведя руки в стороны характерным жестом, словно спрашивая: «В чём дело, мальчик?» Но мальчик не понимал по-итальянски. Он медленно прошёл мимо, повернулся к полицейскому лицом и остановился, держа бутылку перед собой, откровенно призывая взглянуть на неё. Когда до недогадливого служителя закона дошло, наконец, чего от него добиваются, он уставился сначала на бутылку, потом на моего сына и, вытянув вперёд руку ладонью вверх, снова стал что-то говорить, но более энергично и громко. Мы переходили через дорогу и слышали его голос, в котором были вопросительные интонации. «Это она самая? Наша родная, драгоценная и невосполнимая морская вода, наше национальное достояние?» - как бы спрашивал он. Сын молчал и напряжённо смотрел на него. Полицейский снова о чём-то спросил, потом, не получив ответа, после небольшой паузы заговорил строже и требовательнее. Он уговаривал, настаивал, но видно было, что делал это не столько по убеждению или долгу, сколько от нежелания уступать ребёнку, и что неожиданно возникшая нелепая проблема лично его совсем не интересовала. Он опустил руку, потом снова поднял её и вытянул, часто двигая пальцами, как бы говоря: «Дай, дай мне её!» Но мальчик, стоявший перед ним, молчал и не уступал. Ситуация обострялась. Мы были на середине дороги, точнее – на разделительной полосе с кустарником, протянувшимся вдоль неё. Я хотела уже отпустить ручку моей младшей, чтобы скорее перебежать на тротуар и вмешаться в конфликт, но муж снова не позволил мне.
- Пойдём скорее, - сказала я, - мы же бросили его!
- Нет, - ответил он, глядя на сына, которого не дал бы в обиду никому и ни при каких условиях, - он сильнее.
Полицейский сделал пару шагов навстречу упрямцу, который тотчас же отступил назад, показывая своим видом, что не подчинится. Мы были метрах в тридцати от него, но нас он не видел, потому что напряжённо и строго, не отводя взгляда, смотрел на итальянца, который был раздосадован молчаливым сопротивлением ему, но почему-то не решался настоять на своём, а может быть, даже не знал, как в этой ситуации поступить. Он снова развёл руки в стороны, на этот раз - с каким-то прощальным упрёком, и сразу же после этого жеста его юный противник повернулся спиной к нему и с несколько нарочитой победной беззаботностью зашагал дальше по тротуару. Итальянец посмотрел ему вслед и что-то крикнул, но он не обернулся. Через несколько секунд мы прошли мимо полицейского, который взглянул на нас и сразу понял, что мы из одной компании. «Forgive us», - тихо сказала я, поравнявшись с ним, а муж прошёл мимо, даже не повернув головы в сторону «правоохранительного органа». Вскоре мы услышали его голос у нас за спиной. Я точно не помню, но мне кажется, он крикнул: «Americans are all allowed!», то есть «Американцам всё дозволено!»
- Не будем его разубеждать, - сказал мне муж.
Через пару минут мы догнали нашего старшего и не стали ему ничего говорить – ни утешать, ни упрекать – будто ничего не было, но я осторожно, почти незаметно, взяла из его руки бутылку и положила в сумку с полотенцами и мокрыми плавками.
Вечером мы снова отправились на пляж и я вылила воду из злосчастной бутылки в море, причём так, чтобы сын увидел это и понял, что его опасной забаве пришёл конец. Он грустно посмотрел на меня и отвернулся. Часа через три-четыре, когда мы в гостинице ложились спать, я села на край его кровати и стала тихо и осторожно объяснять своему чаду, что повода радоваться и ликовать от того, что наша взяла и считать себя победителем сегодняшний случай не даёт ему ровным счётом никакого. Полицейский пожалел его, смутьяна и упрямца, проявил великодушие, а мог бы поступить с ним строго. Мне очень не хотелось, чтобы простой и скоротечный конфликт, закончившийся для моего ребёнка благополучно, стал бы началом развития в нём заносчивости и высокомерия. Невольно вспомнились разные телешоу с глупыми и бравурными речами, полными надменности и презрения ко всему окружающему миру, в первую очередь, западному – бесполому и трусливому, который, после веков своего первенства должен, наконец, испытать на себе всю силу накопленной нами обиды на него и пасть к ногам нашим. Мы гордо пройдём по его дымящимся развалинам, набьём морду самым известным ихним деятелям, а потом найдём какое-нибудь известное и живописное место в центре Европы и нажрёмся.
Конечно, всё это только слова и угрозы, которые не сбудутся, хотя бы потому, что мы не позволим себе такое же свинство, какое они многократно совершали по отношению к нам. Я всё понимаю. Наша обида не беспочвенна, сама её испытываю. С детства глядя в окно моей комнаты на Бородинскую панораму, я классе в восьмом начала читать книгу за книгой, всё подряд, о 1812 годе, московском пожаре, наших безвозвратных утратах и всё жалела о том, что император Александр тремя годами позже не сжёг к чертям Париж со всеми его красотами. О Великой Отечественной вообще не говорю. Я всё понимаю. Но я не желаю видеть в глазах своего ребёнка высокомерие и чванство, даже если бы их проявляли все вокруг. Я высказала это ему в лицо, сидя на краю кровати, вполголоса, но настойчиво. Он молча выслушал меня, понял и принял. Слава Богу.
Есть у этого вопроса ещё одна сторона. Это последнее. Двое одноклассников моего старшего точно такие же, как он. Разумные и даже талантливые ребята, спокойные и уравновешенные, но с такой же способностью создавать всевозможные острые ситуации и потребностью отстаивать какую-то загадочную для меня, но известную им, правду. Да, наверняка, это свойство возраста. Но мне кажется, дело не только в этом, а ещё в чём-то другом. А может быть, это в них для будущего? Для чего-то, что им ещё только предстоит? И может быть, предстоит всем нам, а такие, как они, это будущее острее других чувствуют, как и то, что их боевой настрой и несговорчивость когда-то понадобятся? И вот это меня пугает. Потому что я желаю им развития их талантов, всемерного и полного воплощения разных интересных и смелых замыслов, даже испытаний, без которых в жизни не обойтись, но не огня, не напалма, не того ужаса, о котором вокруг говорят и пишут с шокирующей меня и противоестественной лёгкостью. От будущего не убежишь, потому что оно обусловлено прошлым и настоящим, я это понимаю, но не в силах смириться с таким будущим. Пусть им в жизни предстоят борьба и труды, но не это, не это…
«Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».
Н.В.Гоголь. Мертвые души.