Учёные утверждают, что жизнь - это форма существования белковых тел.
Я бы с ними поспорил, потому что, например, варёное яйцо - это безусловно белковое тело, но при этом совершенно неживое. Но с учёными спорить бесполезно: у них всегда есть что возразить.
А вообще учёные уже много тысяч лет пытаются изготовить Жизнь из чего-нибудь неживого, но получается у них плохо, то есть совсем ничего не получается.
Методов у них два: механический и химический.
Механисты раньше изготавливали заводных птичек, уточек и человечков. Птички чирикали, уточки крякали, а человечки плясали, но были при этом совершенно дохлые (это понимал любой ребёнок, расковырявший говорящую куклу).
Позже те же самые учёные изобрели компьютер: он тоже поёт, тоже крякает и притворяется живым, но всякий, кто на нём работал, прекрасно понимает, что он тоже дохлый. Да и вообще, что это за живое существо, которое можно уничтожить просто вылив на него стакан обыкновенной водопроводной воды? Не бывает такой жизни.
Химики же сначала переливали что-то из колбы в колбу, читали заклинания, а потом перешли на молекулярный синтез, но и у них тоже ничего не вышло: вроде бы тот же самый вирус из тех же запчастей, а не включается. Настоящий вирус уже кур ушёл жрать, а этот валяется под микроскопом и хоть бы пошевелился. Единственное, что получается - это приделать одному настоящему вирусу ноги от другого и посмотреть, что из этого получится. Получается в основном сибирская язва.
Между тем, любой совершенно человек может изготовить Жизнь прямо у себя на кухне в обычной кастрюле: достаточно сварить супу погуще (лучше с картошкой) и поставить кастрюлю в тёплое место. Уже через два дня в кастрюле возникнет Жизнь.
Жизнь эту можно, конечно, вылить в унитаз, а можно за ней понаблюдать и побыть, таким образом, небольшим кастрюльным демиургом. Смотреть, как в кастрюле возникают и гибнут цивилизации, как растут и рушатся города, как брат идёт на брата.
Пока картошки ещё много, Жизнь внутри кастрюли будет довольно мирная, потом одни белковые тела начнут жрать другие белковые тела, а потом уже самих себя. В самом конце процесса в кастрюле останется немного чёрной пыли на стенках: всё - Жизнь закончилась.
Очень назидательно.
Вдумчивый исследователь, пронаблюдав это зарождение и гибель жизни, должен подпереть подбородок кулаком и задуматься о том, что же следовало предпринять этой кастрюльной жизни.
Можно было, во-первых, выбраться из кастрюли наружу, то есть в Космос. Например, из той кастрюли, в которой мы все живём, однажды вылетел Гагарин, облетел её вокруг и собрался уже лететь к звёздам (то есть к другим кастрюлям), но внезапно умер. А после него к звёздам уже никто лететь не собирается: летают в небе какие-то аппараты для того, чтобы жители кастрюли могли смотреть телевидение, слушать радиовещание и разговаривать друг с другом по телефону, но это совсем не то.
Во-вторых, можно как-то прогрызть дно кастрюли и утечь по трубам на волю, туда, где картошка никогда не кончается.
Ещё можно приделать к кастрюле механические ноги и уйти вместе с ней в ближайший овощной магазин.
Да много чего можно придумать, глядя на самую обыкновенную кастрюлю с протухшим картофельным супом перед тем, как её наконец вымыть и поставить в шкаф.

"Важнейшим из искусств для нас является реклама" - так непременно сказал бы дедушка Ленин, если бы какой-нибудь кудесник заново набил его пустое туловище человеческими органами. И был бы, как всегда, прав: реклама является не только важнейшим, но и вообще идеальным видом искусства.
Кинематограф, даже если и показывает что-то, не имеющее к обычной жизни никакого отношения, - хоббитов каких-нибудь или "далёкую-предалёкую Галактику давным-давно", всё же ограничен в своих изобразительных средствах печальной необходимостью соблюдать хоть какую-то правдоподобность поведения героев. Рекламе же на это глубоко наплевать: её герой, внешне похожий на человека (две руки, две ноги и так далее) может легко прийти в нечеловеческий восторг от самого нелепого предмета - куска жевательной резинки, стирального порошка за тридцать два рубля или кошачьего корма из сушёного крысиного мяса. И никому это его поведение не кажется странным, никто даже не задумывается о том, что этого человека, возможно, следует отправить в лечебницу для душевнобольных - наоборот, все немедленно бегут в магазин покупать себе соответствующий корм, чтобы стать точно такими же как он.
В чём тут фокус? А фокус тут простой и даже не очень интересный: человеку нужно объяснить, что любая, абсолютно любая проблема разрешима за те самые тридцать два рубля. Даже если ты толстая безобразная тётка с дурным характером - купи себе правильный майонез, и вот уже в твои двери звонит волшебный слесарь Гоша в грязных сапогах. Выпей нужного пива - и станешь настоящим мужиком.
И реклама, как это ни удивительно, совершенно права. Человек, он действительно может всё: ходить пешком на небо, дышать под водой и жить без скафандра на Луне - он просто не умеет сосредоточиться, всё время что-то ему мешает. А если сосредоточится на каком-нибудь чудо-творожке и, глядишь - полетел, полетел... Пусть низенько и без особого изящества - главное, чтобы он в это верил.
Беда же состоит в том, что все мы недостаточно хороши для описываемого в рекламе мира. Вроде бы и купили целебную пасту и чистили ей всё внутри себя самой замечательной зубной щёткой с моторчиком: а зубы как были грязные и не все, да так и остались - ни одного нового не прибавилось. И волосы наши не стали струиться блестящей волной по нежной нашей коже, увлажнённой неземными маслами. И сникерснул изо всех сил, как предписывалось, но результат прямо противоположный - вместо того, чтобы скакать по небоскрёбам наподобие сбрендившего бэтмана, полчаса выковыривал липкий этот продукт из зубов. Все волшебные предметы, как только мы принесли их домой и примерили на себя, сварили на газплите или засыпали в стиральную машину, тут же потеряли все свои свойства.
А это потому, что мы не верим. Реклама в этом не виновата и мы тоже не виноваты. Нас просто давным-давно обманули: вместо огромной и вкусной груди сунули нам в рот тоскливую резиновую соску, пахнущую тальком. Мы-то, может быть, этого и не помним. Но обида-то осталась. Потом было ещё много всяких обманов: фальшивый Дед Мороз и поддельные ёлочные игрушки, зимние ботинки подаренные на день рождения, да много чего.
Кто же после этого по-настоящему поверит в чудеса? Мы верим, конечно, верим, но всё равно сомневаемся.

Жизнь в офисе является параллельной формой жизни. Кто эту форму придумал и зачем – этого нам знать не дано. Часто даже и сами офисные работники не умеют объяснить, чем же они там, в офисе, занимаются. «Да так, - скажут, - маркетинг всякий». При этом никто, ни один человек, не знает, что такое этот самый маркетинг, хотя все притворяются, что знают.
Всё в офисе не так, как в обычной жизни. Офисную мебель нельзя поставить дома или на даче. Офисную еду ни один человек вне офиса в рот не возьмёт. Нигде люди не улыбаются так часто и не произносят столько иностранных слов, кроме как в офисе: ресепшн, ланч, кофе-брейк, степлер, промоушн, таргет-груп и прочую абракадабру, непонятную наружному человеку.
Наружный человек, волею случая попавший в офис, непременно чувствует такую же робость, как кузнец Вакула на приёме у Императрицы: все такие занятые! «Посидите, пожалуйста», - говорит посетителю офиса ослепительно наманикюренная ресепшионистка и тут же об этот неказистом посетителе навсегда забывает. Посетитель садится в удобное кресло, в котором сидеть почему-то очень неудобно, и пытается читать журналы со столика – все журналы тоже про офисную жизнь и товары для офиса. Убедившись в том, что эти журналы читать решительно невозможно, посетитель начинает осматриваться вокруг, и его посещает чувство, что он уже здесь бывал неоднократно, хотя и пришёл сюда в первый раз: он уже много раз видел эти жалюзи, этот серый ковролин на полу, этот евроремонт на стенах и стеклопакеты на окнах. Даже и те мелочи, что призваны скрасить казённую обстановку, - пальму в кадке или плюшевого слона на шкафу, их он тоже уже где-то видел. Посетителю в годах непременно вспомнятся почему-то стены, выкрашенные жёлтой масляной краской, электрочайник на тумбочке в углу и портрет Вахтанга Кикабидзе над столом главного бухгалтера. Но нет, нет – это всё ушло безвозвратно, и на месте тусклого электрического чайника теперь стоит белоснежная кофеварка. И тишина.
Вырвавшись из этой тишины, посетитель некоторое время стоит оглушённый: вокруг него Жизнь: светит солнце или идёт дождь, едут куда-то машины, каркают вороны, и на лавке дремлет пьяный алкоголик со множеством пластиковых пакетов.
Ничего этого в офисе нет и быть не может. Внутри офиса время останавливается и не идёт в зачёт человеческой жизни. Если бы какой-то человек никогда не выходил из своего офиса, он так и умер бы тем юношей, которым в этот офис зашёл, только очень дряхлым.
И никто так не любит заофисную жизнь, как офисные работники. Зайдите в любое питейное или увеселительное заведение вечером в пятницу – кто там колбасится, напивается, размахивает руками и хохочет громким голосом? Это они, офисные работники, пытаются за краткое отпущенное им время наверстать ту жизнь, которую они пропустили за звуконепроницаемыми стеклопакетами.
Каждый год миллионы офисных работников в период рождественских или летних отпусков срываются со своих рабочих мест и мчат в какое-нибудь отдалённое место, но всегда все в одно и то же: сначала это была Турция, потом Египет, потом Гоа, потом ещё что-то, и делают эти места совершенно непригодными для жизни.
Потом они все одновременно возвращаются, загорелые и счастливые, и завешивают весь интернет миллионами одинаковых фотографий.
И снова всё затихает: все ушли в офис.

Игра — дело нехитрое: вот это — наши, а вон те — враги. Наши должны сделать с врагами что-нибудь для них неприятное, например, закатить им пузырь промеж столбиков или же засунуть этот же пузырь неприятелю в корзину. Если нашим удается совершить эти бессмысленные действия, тогда враг по непонятным причинам страшно расстраивается и даже обижается, но вместо того, чтобы попробовать объяснить нам, что так делать не нужно, начинает изо всех сил бегать туда и сюда, чтобы сделать нам точно такую же гадость. То есть ведет себя самым максимально глупым образом.
А как нужно было правильно себя повести? Ну вот засунули мы ему пузырь в корзину или там в ворота и радуемся так сильно, что даже валимся все на пол или на грязную землю и катаемся там от радости в луже. А враг пожимает плечами и говорит нам: «Ну и что?». Тут мы несколько теряемся, встаем и говорим: «Так мы же вам гол забили!». А враг отвечает: «Да пожалуйста! Да на здоровье! Мне совсем не жалко — корзина у меня все равно дырявая, а в воротах места еще вон как много. Так что закатывайте, сколько влезет!».
Вот и нет у нас уже никакой радости — мы же не тому радуемся, что закатили какойто глупый мяч в какие-то дурацкие ворота. Мы радуемся тому, что враг огорчается. А если он не огорчается, то получается, что радоваться-то и нечему. И мы даже, страшно сказать, может быть, понимаем, что действительно сделали какую-то глупость. Ну как дети малые: закатили пузырь и пляшут. Как-то даже неудобно.
Тут бы, конечно, всем и разойтись и заняться чем-нибудь действительно полезным: раков, к примеру, наловить и выпить пива, но тут прибегают серьезные мужчины и на всех кричат — на наших и на врагов: «А вы почему не радуетесь! А вы почему не огорчаетесь! А вы знаете, сколько за это заплачено, чтобы вы радовались и огорчались! Миллион! Тысячу миллионов! Тысячу миллионов миллиардов!» — и показывают бумажки: зелененькие, желтенькие, синенькие — всякие. И чуть не плачут эти мужчины от огорчения, потому что они-то думают, что эти бумажки настоящие. Они за эти бумажки вообще могут убить кого угодно. Поплачут-поплачут, вытрут слезы и убьют.
А мы вообще-то не злые — да и враги, честно сказать, тоже люди. Мы ж чего, мы тоже понимаем, что кто-то там как раз наловил раков, купил пива, сел перед своим телевизором и хочет посмотреть, как мы радуемся и огорчаемся, как падаем, как нам ноги ломают и все такое. А мы тут стоим и зеваем. Нехорошо человека расстраивать! Человек этот, может быть, выточил ту самую гайку, которой наша корзина прикручена, или сеял газон, по которому мы бегаем.
А то, может быть, он весь день нацеливал настоящую ракету в Настоящего Врага. Мы же не знаем — а вдруг где-то там действительно есть Настоящий Враг, а мы сейчас просто тренируемся. И когда дойдет до настоящего дела, то мы забросим врагу в корзину тонну тротила, и как там все грохнет! И паучиные все вражеские детеныши как брызнут в разные стороны! И тогда Настоящий Враг по-настоящему как огорчится! Как встанет и как пойдет на нас! А мы его клюшкой под ребро, и кегельбаном в лоб, и вообще у нас стрит, марьяж, четыре семерки и пять тузов.
В общем, мы выиграли. Мы всегда выигрываем.

Как прекрасен пьяный человек! Когда лежит он со спущенными штанами на асфальте возле входа в железнодорожный вокзал, любой прохожий обязательно испытает чувство гордости. Пусть за себя, а не за него, ну так что ж? Кто более свободен в этом мире – тот, кто идёт с постылой своей работы домой, тянет исправно жёсткую свою лямку, несёт занозистый свой крест и выплачивает непомерный свой оброк или же тот кто, не ведая забот, вольготно раскинулся в луже?
Пусть он презираем, грязен, гоним со всех работ, одинок и неказист лицом. Но это он, именно он взял Бастилию, Зимний, написал оперу «Хованщина», поэму «Москва-Петушки» и стихотворение «отговорила роща золотая». Зато трезвенники подарили миру Гитлера и Чикатилло.
Вот бредёт пьяный человек по колено в море аки посуху, когда все остальные давно уже утонули, куда-нибудь в подводный град Китеж за пивом.
Вот пошёл он пешком на небо, но споткнулся и упал, да прямо на вражеский дзот. И враг захлебнулся своими пулями, но вывернулся и обернулся милиционером. Вот и очнулся герой под дрожащей от холода казённой лампочкой.
Пьяный человек всегда преследуем. За ним неустанно охотятся демоны с орлиными головами, они подкарауливают его, когда он с трудом волоча ноги, возвращается с ночного своего дозора. Они валят его на землю и волокут в свой ад. Там они пытают его до утра, чтобы узнать у него Военную Тайну, но никогда ещё ни один узник им её не открыл, и поэтому мы все ещё пока живы. Трясясь от злобы, демоны выгоняют героя из ада назад, под холодное и ненавистное им утреннее солнце. Кто из вас, трезвенники, видел хоть раз в жизни небо над вытрезвителем? Никто, ибо не для вас было перенесено туда это небо непосредственно из утерянного рая.
Трезвый человек лжив и прагматичен. Он продаст Родину и зарежет младенца, если это будет для него выгодно, и ловко заметёт следы. Пьяный человек сделает то же самое в порыве вдохновения, совершенно бескорыстно, и протрезвев, ужаснётся. Если целуются двое пьяных мужчин, это не значит, что они готовы вступить в брак – это просто означает, что они искренне любят и уважают друг друга. Может ли трезвый человек всей душой полюбить первого встречного, с которым знаком всего лишь полчаса? Никогда.
И совсем уже прекрасным пьяный человек становится в пору глубокого похмелья.
Похмелье поверхностное несёт с собой лишь тошноту и головную боль, вполне доступные даже и для вовсе не пьющих людей. Глубокое же похмелье сопровождается столь же глубоким постижением непрочности окружающего мира. Похмельный человек осторожно ставит ногу на асфальт, зная, что под тонким его слоем находится бездонная яма, ведущая в никуда. Он героически фокусирует взгляд и этим удерживает от распада и исчезновения окружающий его город, населённый ничего не подозревающими стариками, женщинами и детьми. На плечи его давит свинцовое небо, а под ногами змеятся трещины. И он один во всём мире всё это видит и осторожно несёт на себе, боясь случайно уронить и разбить.
И что? Поставит ли кто-нибудь тихому герою за это памятник? Повесит ли на грудь его круглую медаль? Нальёт ли кружку пива, в конце концов? Никто. Мерзавцы.

А вот интересно: что будет, если однажды Президент Путин вдруг ляжет на диван, отвернётся лицом к стене и скажет: "А не пойду я разговаривать с этим Бушем. Ненавижу его! Харю его видеть не могу! Не пойду, хоть режьте меня!"
Кругом, конечно, тут же соберутся придворные, начнут хором причитать: "Да как же так, Владимир Владимирович? Да это же скандал! А то и война! Это невозможно!" Но Президент Путин всё так же будет лежать, отвернувшись лицом к стене и не произнося ни одного слова.
И что тогда делать? Послать на встречу двойника? Но двойник - он для снайперов хорош, а для переговоров - не очень. Президент Буш, он ведь с Президентом Путиным хорошо знаком - они на электромобиле вместе катались, ужинали и даже завтракали.
Задушить его шарфом, как императора Павла, и сообщить, что Президент внезапно скончался?
Всё не годится.
Но на самом деле, об этом совершенно бесполезно думать, потому что этого просто не может быть. Во Вселенной очень мало событий, которых не может быть вообще, и это одно из них. Вода на горячей плите замёрзнуть может, суп в холодильнике закипеть тоже может, и миллиарды обезьян могут однажды напечатать "Войну и мир", а вот Президент Путин не пойти на встречу с Президентом Бушем не может никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах.
C любым, даже самым ответственным, человеком может что-нибудь такое случиться, что он не придёт на важную встречу: в аварию попал, сердце прихватило или в тюрьму посадили - всякое, ведь, бывает - живые же все люди. И только с одним Президентом ничего такого случиться не может, потому что он уже не живой человек. Даже если самолёт его разобьётся по пути в Вашингтон, Президент Путин всплывёт из пучины и пойдёт на встречу пешком по волнам. Должность у него такая.
Президенту Путину ничего нельзя, вообще ничего, что можно живым людям: ему нельзя говорить, то что он думает, молчать, когда сказать нечего, напиться (это только Ельцину было можно), закурить, высморкаться, сходить в магазин, икнуть: ни-че-го. У него даже не может бурчать в животе.
И почему какой-то человек может захотеть исполнять такую должность - это совершенно не постижимо никакому уму. Это как если бы кому-то дали огромную-преогромную квашню с кислым тестом и поручили испечь из этого теста пирог с капустой. И в помощниках у него Двое-из-ларца, точнее два-миллиона в пиджаках и галстуках, с во-от такими мордами, непонятно из каких учреждений. "Замесить и нарубить!" - приказывает Президент. "Ага!" - говорят помощники. Ну, в общем мультфильм все видели.
И всё в этом тесте тонет без следа: капуста, урожай зерновых, нефтяные вышки, газовые месторождения, гидроэлектростанции, стабилизационный фонд, реформа ЖКХ - всё. Но где-то там, в глубине этого теста, происходит какая-то таинственная жизнь - бурчит что-то. А что за жизнь - шут его знает. Лишь изредка только вспучится недвижимая его поверхность и вылупится из глубины квашни огромный пузырь, да и лопнет, оставив на поверхности что-то вроде лунного кратера. Но и он вскоре затянется, как будто и не было.
Так что когда вы в следующий раз увидите Президента Путина в телевизоре, попробуйте заглянуть в его неуловимые глаза и найти там - нет, не счастье или радость, - а хотя бы отсутствие смертной тоски. Может быть, у вас и получится.

В интернете очень много юмора. По количеству юмора на одного посетителя интернет давно уже перегнал всех переодетых старух, все кэвээны и кривые зеркала вместе взятые. Уже даже юмористы из телевизора потихоньку ***дят шутки из интернета, потому что у них самих столько шуток нет.
На один квадратный сантиметр интернета приходится как минимум одна шутка, и это только если не угодить в специальное шутливое место – там-то настоящий ***дец: помимо обычных шуток, которые изготовлены из букв, там есть шутки фотографические и даже кинематографические. Например, можно посмотреть сюжет о том, как какая-то американская женщина вела передачу с мотоциклетных соревнований, а тут в неё – **як! – врезается мотоцикл! Полбашки нету. Ну там много разного смешного.
Нормальный человек, конечно, старается обходить все эти места стороной, но всё равно ведь не убережёшься. Иной раз приличный вроде бы человек, от которого не ожидаешь никакого подвоха, вдруг тоже найдёт какую-нибудь шутку и давай её всем показывать! Как малое дитё, ей-богу, подымет с земли какую-нибудь гадость – и сразу в рот. И товарищам ещё даст пожевать.
Это всё потому, что в интернете все люди очень весёлые. Если появиться в интернете без смайлика на боку, можно очень быстро схлопотать в рыло. В интернете вообще очень просто схлопотать в рыло: только что вроде были друзья не разлей вода, а вдруг ни с того ни с сего забросали друг друга такими страшными **ями, которых у самих даже и нету, и пообещали тут же сесть в поезд или самолёт и самолично разбить пидарасу **ало. Только никто, конечно, никуда не садится: дела у всех – завтра утром на работу.
Если бы хоть один процент таких обещаний выполнялся, в интернете давно бы не осталось ни одного неискалеченного человека, но этого пока не наблюдается. Говорят, что будто бы кто-то кому-то когда-то действительно дал при встрече в рыло, но никто не припомнит случая, чтобы хоть кто-нибудь попал в травматологию. Так – посопят, поваляются на полу, как первоклассники, надёргают друг другу бороду или там пейсы, тут их растащат. Ну, потом, конечно, каждый будет повсюду рассказывать, как вломил этому пидарасу.
А на женщин в интернете обижаться не принято: считается, что у них непрерывно происходит Цикл, так что чего с них взять, с дур ***ных.

Проблема уничтожения друзей стоит давно и чрезвычайно остро.
К сожалению, далеко не каждому человеку под силу организовать их публичное гильотинирование или тайный расстрел в подземных казематах (что всегда являлось обязательным эпизодом всякого успешного царствования), так что приходится пользоваться доступными средствами.
А необходимость уничтожения друзей несомненна.
Во-первых, почему-то считается, что друзьям позволено то, что ни в коем случае не позволено остальным людям. Это вообще свойственно отношениям между близкими людьми: при близких можно, нимало не смущаясь, икать, пердеть, чесать где чешется и сморкаться при помощи пальцев; на то они и близкие – поймут, простят и всё стерпят.
Во-вторых, за долгие годы знакомства с нами наши друзья составили о нас самое невыгодное мнение. Это перед неприятелем мы всегда готовы, выбриты, собранны и надменны, только врага мы разим смертельной шуткой, морозим ледяной вежливостью и потрясаем благородством манер. А в кругу друзей мы размягчаемся, расклеиваемся, ноем, развешиваем сопли, напиваемся в хлам и несём полный вздор. Друзья, как бы благожелательно они ни относились к нам поначалу, невольно постепенно меняют своё мнение к худшему. Они начинают разговаривать с нами снисходительно, порой раздражённо, а иной раз и наставительно. Да что там! Лучший друг часто легко пошлёт нас ***уй, а мы, вместо того чтобы расстрелять его на месте, притворимся, что так и надо.
Но нам-то совсем не того надо! Нам ведь надо, чтобы нами восхищались, слушали нас открыв рот и с уважением трясли руку. А что вместо того? Махнут рукой и похлопают по плечу – мол, ничего, не беда, хуже бывает.
Ну и самый тяжёлый случай – это когда какой-то человек с активной жизненной позицией и большим сердцем решит, что его друг вообще ни к чему не пригоден, и начнёт осуществлять руководство его жизнью, - хуже этого вообще ничего не бывает, лучше сразу пойти и записаться в концлагерь.
Так что причин более чем достаточно.
Самый большой опыт уничтожения друзей накоплен разнообразными жёнами. Как правило, молодая жена сразу после брачной процедуры приступает к планомерному уничтожению всех друзей новоприобретённого мужа в целях их замещения своими собственными. Методы тут могу быть самые разные: один друг к ней грязно приставал на кухне, другой распространил порочащие сплетни, третий – пьянь и скотина, ну и так далее.
И методы эти, как правило, очень успешны: ну разве что соберутся бывшие лепшие кореша раз в год тайком где-нибудь в гараже, выпьют по полбанки, повздыхают «а помнишь, Серёга…» да и разойдутся по домам, трусливо нажравшись антиполицая.
Без жены сложнее. Самый, конечно, приятный способ – это занять у друга много денег. Срабатывает практически всегда, но, к сожалению, далеко не у каждого друга есть много денег, чтобы их занять.
Остальные способы сложны и не всегда осуществимы. Например, чтобы по совету покойного певца Высоцкого тянуть парня в горы, необходимо специальное снаряжение, и ещё не факт, что тем самым, который раскис и сник, не окажетесь вы сами. Так что тут нужно думать – мыслящий человек, как известно, всегда найдёт какой-нибудь выход.
Да! Совершенно забыл сделать важную оговорку: под словом «друг» в данном контексте вовсе не подразумеваются так называемые «друзья», расплодившиеся на наших просторах в последние годы под влиянием либеральных идей.