Стэнфордский тюремный эксперимент (СТЭ) задумывался как простая демонстрация влияния социальной роли человека на его поведенческие характеристики, но оказался ярчайшей иллюстрацией границы, разделяющей Добро и Зло. Существует немало исследований тюремной жизни, проведенных криминологами и социологами. Но все они страдают существенным недостатком: исследователи никогда не могли наблюдать все стороны тюремной жизни. Их доступ к заключенным был ограничен, а возможность войти в жизнь тюремщиков — еще меньше (с. 32). Есть категории «извне» и «изнутри». Но ведь и сами эти категории могут рассматриваться с внешней и внутренней точек зрения. СТЭ давал возможность исследовать тюремное «изнутри» с внутренней точки зрения.

Смысл эксперимента: небольшую группу студентов случайным образом (буквально подбрасывая монетку) разделили на две команды — заключенные и тюремщики. Можно сказать, запуск эксперимента произвел случай. Свои роли студенты должны были играть в течение двух недель в реальной городской тюрьме. Каждый получал вознаграждение по 15 долларов в час (психологический факультет университета получил на эксперимент небольшой грант). Строго говоря, не все участники эксперимента были студентами Стэнфорда. По газетному объявлению пришли и молодые люди двадцати с небольшим лет, приехавшие на отдых, а также в летние школы Стэнфорда и Беркли, и желавшие немного подзаработать на «детской игре в полицейских и воров»

Первоначальный отбор проходил после медицинского освидетельствования и интервью, проводимых психологами. Все они были физически и психически здоровыми. Будущие «заключенные» отнюдь не были склонны к антиобщественному поведению, никто из них никогда, как говорится, не привлекался и не подвергался наказанию. Тюремщиком не хотел быть никто, и среди назначенных не было особо властных и склонных к авторитаризму личностей. На начальный момент «заключенные» и «тюремщики» были полностью взаимозаменяемы, как «ангелы» и «демоны» на рисунке Эшера. «Заключенных» было девять, «тюремщиков» — одиннадцать (из них два запасных).

«Аресты» проводили настоящие полицейские, «подозреваемых» заключали под стражу в рамках большой операции, в ходе задержания около сотни участников уличных беспорядков. Всех участников эксперимента привезли в городскую тюрьму, переодели.

На «заключенных» вместо обычной одежды и нижнего белья на голое тело были надеты просторные рубахи, волосы прижали капроновым чулком (имитация обритости наголо), а на ноге закрепили цепь. Имена заменены номерами. С «заключенных» сняли отпечатки пальцев и объяснили реальные правила: они обязаны соблюдать молчание во время еды, после отбоя и в любом месте вне тюремного двора, кровати должны быть заправлены; блюсти чистоту в камерах; обращаться друг к другу только по номеру; на туалет отводится лишь пять минут в час, его посещение контролируется охраной; курение — привилегия и допускается только после еды либо с разрешения охранника, курение в камерах не разрешается; переписка — привилегия, она полностью цензурируется; посещения — привилегия и проходят в присутствии охранника, который может в любой момент прервать встречу; «заключенные» подчиняются приказам «тюремщиков» и докладывают им обо всех нарушениях; нарушение правил влечет наказание — всего 17 правил. Среди них только одно особое: никогда не ссылаться на эксперимент или имитацию заключения.

Для «тюремщиков» правил меньше: соблюдать закон, поддерживать порядок, не допускать никаких противоправных действий против «заключенных» и побегов.

«Заключенных» отправили в камеры. Никто из них не предполагал, что из райского городка Пало-Альто они спускаются прямиком в ад.

В первый день всем еще было забавно, но атмосфера быстро ухудшалась. «Тюремщики», одетые в униформу, с глазами, закрытыми темными зеркальными очками, со свистком на шее и вооруженные резиновыми дубинками, очень скоро начали запугивать «заключенных», издеваться над ними, оскорблять их и унижать. Поразительной была скорость, с которой «тюремщики» начали ощущать свое превосходство над «заключенными». Когда эксперимент начинался, все его участники были личностями без каких-либо отклонений от нормального поведения образованных людей их круга. Обе группы изначально были идентичны. Но через неделю между ними не было ничего общего.

Уже через несколько дней «тюремщики», в частности, в ночные часы, когда за ними не наблюдали ученые из группы контроля эксперимента, все хуже обращались с «заключенными». «Тюремщики» поднимали их среди ночи, чтобы пересчитать, заставляли бессчетное число раз отжиматься на руках, если им что-либо не нравилось в их поведении, или принуждали петь одну и ту же песню — о свободе. Они ограничивали выход «заключенных» в туалет, а когда выводили их по нужде, то надевали им на голову мешок; не давали еду и одеяла, а также унижали их в сексуальном плане. В «тюремщиков» буквально вселялся дьявол, а некоторые заключенные становились покорными жертвами, так реагируя на действие ситуационных сил.

Экспериментаторов интересовало, как меняются личности «заключенных» и «тюремщиков». Они приготовились анализировать. Камеры были оснащены микрофонами, и все записывалось на пленку.

Что ж, эксперимент удался: были и бунт «заключенных», и попытка установить связь с внешним миром, и неудавшийся план побега. Но самым удивительным было патологическое поведение «тюремщиков», которые еще вчера ничем не отличались от своих подопечных. Среди них немедленно проявились садисты . «Тюремщики» начали творить настолько ужасные вещи, что эксперимент пришлось прервать досрочно.

http://www.kinopoisk.ru/level/1/film/663/

http://www.film.ru/afisha/movie.asp?code=EXAMMOV

и даже стерва из кондитерской, до меня облаявшая 3 человек, не может мне не улыбнуться

и тогда даже злобный блондин из зоомагазина резво кидается перебирать все консервы в поиске нужных мне, а вообще так даже ...опу не поднимет
пользуясь случаем, передаю привет любимым продавцам

Рассказывают, что писатель Владимир Набоков, годами читая лекции в Корнельском университете юным американским славистам, бился в попытках объяснить им «своими словами» суть непереводимых русских понятий — «интеллигенция», «пошлость», «мещанство» и «хамство». Говорят, с «интеллигенцией», «пошлостью» и «мещанством» он в конце концов справился, а вот растолковать, что означает слово «хамство», так и не смог.
Обращение к синонимам ему не помогло, потому что синонимы — это слова с одинаковым значением, а слова «наглость», «грубость» и «нахальство», которыми пытался воспользоваться Набоков, решительным образом от «хамства» по своему значению отличаются.
Наглость — это в общем-то способ действия, то есть напор без моральных и законных на то оснований, нахальство — это та же наглость плюс отсутствие стыда, что же касается грубости, то это скорее — форма поведения, нечто внешнее, не затрагивающее основ, грубо можно даже в любви объясняться, и вообще действовать с самыми лучшими намерениями, но грубо, грубо по форме — резко, крикливо и претенциозно.
Как легко заметить, грубость, наглость и нахальство, не украшая никого и даже заслуживая всяческого осуждения, при этом все-таки не убивают наповал, не опрокидывают навзничь и не побуждают лишний раз задуматься о безнадежно плачевном состоянии человечества в целом. Грубость, наглость и нахальство травмируют окружающих, но все же оставляют им какой-то шанс, какую-то надежду справиться с этим злом и что-то ему противопоставить.
Помню, еду я в ленинградском трамвае, и напротив меня сидит пожилой человек, и заходит какая-то шпана на остановке, и начинают они этого старика грубо, нагло и нахально задевать, и тот им что-то возражает, и кто-то из этих наглецов говорит: «Тебе, дед, в могилу давно пора!» А старик отвечает: «Боюсь, что ты с твоей наглостью и туда раньше меня успеешь!» Тут раздался общий смех, и хулиганы как-то стушевались. То есть — имела место грубость, наглость, но старик оказался острый на язык и что-то противопоставил этой наглости.
С хамством же все иначе. Хамство тем и отличается от грубости, наглости и нахальства, что оно непобедимо, что с ним невозможно бороться, что перед ним можно только отступить. И вот я долго думал над всем этим и, в отличие от Набокова, сформулировал, что такое хамство, а именно: хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом — умноженные на безнаказанность. Именно в безнаказанности все дело, в заведомом ощущении ненаказуемости, неподсудности деяний, в том чувстве полнейшей беспомощности, которое охватывает жертву. Именно безнаказанностью своей хамство и убивает вас наповал, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство — это всегда «сверху вниз», это всегда «от сильного — слабому», потому что хамство — это беспомощность одного и безнаказанность другого, потому что хамство — это неравенство.