Она думала с досадой: ее ровесницы, - а ей шел двадцать шестой год, -
теперь хлопочут по хозяйству, утомились и крепко уснут, а завтра утром
проснутся в праздничном настроении; многие из них давно уже повыходили
замуж и имеют детей. Только она одна почему-то обязана, как старуха,
сидеть за этими письмами, делать на них пометки, писать ответы, потом весь
вечер до полуночи ничего не делать и ждать, когда захочется спать, а
завтра весь день будут ее поздравлять и просить у ней, а послезавтра на
заводе непременно случится какой-нибудь скандал, - побьют кого, или
кто-нибудь умрет от водки, и ее почему-то будет мучить совесть; а после
праздников Назарыч уволит за прогул человек двадцать, и все эти двадцать
будут без шапок жаться около ее крыльца, и ей будет совестно выйти к ним,
и их прогонят, как собак. И все знакомые будут говорить за глаза и писать
ей в анонимных письмах, что она миллионерша, эксплоататорша, что она
заедает чужой век и сосет у рабочих кровь.