По дому разносился легкий аромат мяты, а это значит, что буквально через несколько минут вся наша семья соберется за столом пить чай. Даже бабушка, которая практически не видела, приходила на кухню и садилась с нами. Вечернее чаепитие было нашей семейной традицией, сколько я себя помню.

Стоило прозвучать маминому голосу, что чай готов и я, бросив свои игрушки, бегу на кухню, взбираюсь на стул и жду остальных. Вот входят, папа со страшим братом о чем-то оживленно споря, рассаживаются за столом и умолкают. Мама тоже садиться за стол поглядывая на дверь в ожидании бабушки, она почему-то сегодня задерживается.
Дверь приоткрывается и на кухню входит суховатого вида старушка с влажными добрыми глазами, держа в руках коробочку. Ту самую коробочку, в которую я мечтал заглянуть, но мне не разрешали.

- А вот и бабушка – улыбнувшись, выкрикнул я и заерзал на стуле в ожидании, чего-то интересного.

Бабушка, повернув голову на мой голос, добро улыбается. Ставит коробочку на сто и устраивается удобней на своем стуле. Вся семья, молча, смотрит на бабушку и ждет. Все так же улыбаясь, она дрожащими от старости руками открывает коробочку, достает старые фотографии и протягивает нам.

- Сегодня самый важный день в моей жизни. Это фотографии моего отца.

Я до сих пор с трепетом вспоминаю тот пронзительный взгляд, подтянутого, рослого мужчины в военной форме на старых пожелтевших снимках.

Пока мы рассматриваем фотографии, бабушка, поглаживая коробочку, рассказывает:

- Мне было 6 лет, как тебе Женя, когда на пороге появился он, высокий, со строгим взглядом и вот этой коробочкой.
Я испуганно выглядывала из-за спины мамы, а она, смеясь сквозь слезы, подтолкнула меня к нему со словами: «Не бойся, это твой отец. Ты его не помнишь, потому что он ушел на войну, когда ты была еще малышкой».
Когда я неуверенно подошла к нему, он улыбнулся самой теплой, самой родной улыбкой. Обнял меня и заплакал. Я не видела, как к нему подошла рыдающая мама и уткнулась ему в плечо. Так обнявшись, мы стояли долго…
А потом мама встрепенулась, смахнула ладошкой слезу и со словами: «Чего же мы стоим», принялась накрывать на стол. Папа протянул коробочку маме и сказал, что это к чаю. В этой коробочке были конфеты. Вы знаете, я впервые тогда узнала, что такое конфеты. Весь вечер мы просидели за столом… Родители разговаривали, а я сидела и смотрела на них, жуя конфеты.

В этот день спать меня укладывал отец. Он сидел рядом, гладил меня по волосам и повторял, что я очень похожа на маму. А потом дал мне это…

Бабушка снова открыла коробочку и достала небольшой сверток. Она неспешно развернула его, и я от удивления привстал на стуле. Это была плитка шоколада. А бабушка тем временем продолжила:

- Он сказал, что это лично для меня. Что он его хранил специально для меня. После этого поцеловал меня и ушел. Больше я его никогда не видела. Сегодня именно тот день, когда мой отец вручил мне этот сверток. Я его хранила все эти годы как память о том, самом счастливом дне моего детства…

Она замолчала.

Шоколад был разделен на дольки, и каждому досталось по кусочку. Я с опаской запихал его себе в рот и через несколько секунд закрыл глаза от удовольствия, наслаждаясь горько сладким вкусом. Мы ели шоколад, а бабушка сидела и улыбалась.
Она умерла этой же ночью, тихо, во сне, с той самой улыбкой на устах, что я видел накануне вечером.
Я до сих пор помню этот день, словно это было вчера и вкус шоколада у меня во рту. Самого лучшего шоколада в моей жизни…

Казалось, она спала. Присела на скамейку отдохнуть и задремала. И густой утренний туман приглушил все звуки, чтобы не мешать, не разбудить. Маленький кленовый листок, прикорнувший на яркой полосатой шапочке, бисеринки влаги на рыжеватых волосах, бледное круглое личико со слегка приоткрытыми губами и тонкие пальцы, судорожно сжимавшие шоколадную обертку.
Из кустов, деловито семеня, выбежал мопс в комбинезоне и заинтересовано обнюхал белый кроссовок. «Филя, ко мне! - прорезал туманную вязкость громкий женский голос, - ко мне, я сказала…»

Люди… люди… со своими тенями, запахами, мыслями. Она не любила, когда их было много, тогда какофония мыслей просто доводила ее до исступления. Так было обычно по теплым летним вечерам, когда все лавочки на парковой аллее были заполнены, а по дорожкам прохаживались парочки и молодые мамы с колясками. Но промозглый осенний день не располагал к долгим прогулкам - собачники да редкие прохожие, спешащие по своим делам.
Но зато летом ей чаще удавалось полакомиться шоколадом. При воспоминании о вчерашней встрече с девушкой в яркой полосатой шапочке она задрожала и попыталась еще раз сосредоточиться на тех ощущениях. Тягучая сладость молочного шоколада с осколками миндаля… Сладко, было очень сладко. Жаль, что не долго… В этот раз все произошло несколько быстрее, чем в предыдущие. Слишком быстро полосатая шапочка задохнулась, слишком быстро. «Я сама виновата… Я слишком торопилась, проникая в ее тело. Если бы не спешила, она бы успела тогда доесть всю плитку. Но я так давно не пробовала шоколада» Призрак вздохнул и перелетел на другую ветку клена. Она мало что помнила о той жизни, когда она была человеком. Лишь последние минуты намертво врезались в память. Она садится на скамейку под кленом, достает из сумки любимый шоколадный батончик, откусывает, неловко глотает и давится. Как странно… Умереть от любимого батончика. И теперь она одержима только одной мыслью – еще хотя бы раз ощутить этот вкус… Только вот беда, старый клен прочно держал ее на привязи, больше чем на пару метров отлететь от него она не могла. Но все не теряла надежду, что однажды на лавочку сядет кто-нибудь и достанет ее любимый батончик. Пока не везло, но она была рада и любому другому шоколадному вкусу. И она дождется, обязательно дождется, ведь впереди у нее целая вечность.

-Прикинь, вчера на этой скамейке девчонку нашли мертвую. Говорят, это уже седьмой случай в этом месте за полгода. Человек умирает. Не понятно от чего. Просто задыхается. Менты даже связываться не стали, типо, нет состава преступления. Но уже седьмой случай! Или десятый?
- Брось заливать! Ты лучше скажи, пожевать ничего нету? Позавтракать не успел, сейчас сдохну.
-Сникерс будешь?