Стоял слякотный мартовский день. Я с перевязанной в грубую бумагу картиной, спешил в порядочный дом, чтобы отдать портрет жены генерала Обломкова. В башмачках на тонкой подошве в истрепанном пальтишке явился по указанному адресу.
В подъезде темень страшная, ступенек не видать, а мне на третий этаж надо. Иду не спеша, боюсь споткнуться, картину уронить. Дошел до второго этажа, и тут вдруг дверь распахнулась, и хвать из тьмы этой меня внутрь втянуло, ойкнуть не успел.
-Что происходит?- возмутился я в дверях.
-Тшшш, чего орешь!- отозвался женский голос, прикрывая дверь.
-Как, простите, не орать!- продолжал я.- я не кто-то там, я курьер, Иван Петровича, художника, поверенный человек. Картину мне снести надо, а вы меня задерживаете.
-Картину?- удивленно-обрадовано произнес женский голос, - это то, что надо. А что за картина?
-Генерала Обломкова жена-с; портрет-с, значит.
-Портрет-с! Очень хорошо.
Женщина приоткрыла дверь в комнату и тихо пропела:
-Сударыня, спасенье, спасенье пришло.
Из глубины комнаты послышался приятный женский голос:
-Хорошо, Марта, веди сюда, скорее.
-Ну что стоишь, как пень, видишь, барыня зовет, входи быстрее!- нетерпеливо произнесла она и схватилась за мой портрет.
-Какое, позвольте, входи!- возмутился я. –Мне идти надо, меня ждут!
И уже повернулся лицом к двери, как она схватила меня за руку.
-Да погодите, вы! Заплатим мы вам. Только помогите.
Как только она сказала, что заплатит мне, внутри меня что-то зашевелилось. Мысль может быть дельная, а может еще чего, но я подумал, что не убудет, опоздаю на полчасика, послушаю, что они мне скажут.
Я откашлялся, посмотрел на Марту и сказал:- Веди!
Не успел я в комнату войти, как в дверь постучали. Я вздрогнул.
-Кто это?- с ужасом произнес я.
-Муж!
-Муж?
-Ну что вы стоите, как истуканы,- пролепетала статная дама приятной наружности. – Марта, беги дверь отворяй, А вы, как вас там, давайте сюда картину.
-Но…
Она вырвала картину из рук моих, а я так и стоял, разинув рот, и не понимая, во что меня, порядочного человека, втянули.
-Марта, шельма!- чего долго дверь-то не отпираешь, - послышался в коридоре мужской грубый голос. – Или полюбовника прячете?
-Да что вы такое, батюшка, говорите, курьер к нам пришел. Изволите посмотреть?
И она провели его в гостиную, в которой я стоял по средине комнаты, как истукан, ровным счетом не понимая, что собственно происходит.
-Вот, Игнатий Семеныч, портрет мой художник кончил, да и прислал, – произнесла обрадовано статная дама и расплылась в слащаво-приторной улыбке.- Смотреть будем.
Она ловко сорвала бумагу с картины, поставила ее перед собой и обомлела. На нее с холста смотрело что-то непонятное.
-Что это такое?- произнесла она раздосадовано.- Где же портрет? И она собиралась уже расплакаться, но не смогла, внутри ее давил смех, который она пыталась искусно скрыть.
-Что там? Дай глянуть!- попросил Игнатий Семеныч, и картина плавно перетекла в его руки.
-Вот, полюбуйтесь, что этот художник за три недели, которые я у него бывала, изобразил!
Игнатий Семеныч фыркнул, буркнул и внимательно посмотрел на меня.
-И это портрет?
-Да-с, - отвечаю я.
-Моей жены?
Тут я запнулся, но десятирублевая бумажка, плавно раскачивающаяся в руках дамы, заставила меня согласиться.
-Да-с!
-Ах ты!- прокричал он вне себя.- Эта картина? Эта портрет?!
И Игнатий Семеныч развернул его лицом ко мне.
И какого же было мое удивление, когда с портрета на меня смотрело лицо, сложенное из каких-то треугольников и квадратов, и мало напоминающее женское.
Я растерялся и не знал что ответить.
-Вот что, любезнейший,- грозно пропел Игнатий Семеныч,- коли эта моя жена, то эта твоя оплата.
И он со всей силы ударил меня картиной по голове. Холст разорвался и картина, как жабо, повисла.
Через пять минут его же тяжелая рука вышвырнула меня из квартиры. Я так растерялся и испугался, что выбежал на улицу с картиной на шее.
-И помогай после этого высокому искусству, - в сердцах крикнул я и, стянув с себя эту дурацкую картину, резким движением руки швырнул на мостовую и бросился прочь.

- Так что же все-таки произошло в тот день? – молодой человек в дорогом костюме сидит за столиком маленького, уютного кафе города Н и заказывает третью кружку пива своему, неприветливому на вид, собеседнику. Он репортер в крупной газете, издающейся по всей стране, и события минувшего воскресенья интересуют его в первую очередь как возможность написать лучшую статью за всю свою карьеру.
- Я думаю, ими овладело отчаяние. Осознание потери настигло их так стремительно, что они не смогли придумать ничего лучше, чем порвать друг друга в клочья. А вот парня жалко.
- Того, что сорвался с обрыва в собственной машине?! – переспросил репортер, делая пометки карандашом в своем блокноте.
- Да. Он просто стоял и смотрел на них, а когда все закончилось – сел в машину и уехал. Скорее всего – случайность, просто совпало. Единственная смерть, которую будут оплакивать. Ведь, в конечном итоге, здесь нет людей, не получивших удовольствия от мысли, что этих проныр больше нет.
- Удовольствие?!
- Не пойми меня неправильно. Если бы кто-то спросил у меня, где самое лучшее место в нашей стране, я бы затруднился с ответом. Менталитет у нас добрый, погода всегда солнечная – климат такой – ты можешь жить хоть на опушке леса, в полном одиночестве и не будешь знать проблем, ни в чем не будешь нуждаться. Но только держись подальше от города Н, тебя не должны очаровать его красоты и разнообразие развлечений, предлагаемых им, иначе ты потеряешь самого себя. Либо ты потеряешь душу, либо средства на существование. Те десять – первый случай, никто не удивился, что все закончилось именно так.
- А можно по порядку? – спросил молодой человек, подзывая официанта, чтобы тот снова наполнил опустевшую кружку.
- Хорошо… - ответил его собеседник, подвинул пепельницу поближе, закурил и начал рассказ.
«Как я уже говорил, город Н очень красивое, современное местечко. Да только это все ширма, красивая картинка для туристов. Местные жители беднейшие люди, ежедневно съедаемые нуждой и отчаянием, потому что, если в любой другой стране мира у ее населения остались хоть какие-то права, то здесь безусловное право есть только у Совета Десяти – бездушных, лоснящихся, скучающих толстосумов, владеющих в равных долях всем, что находится в этом городе. Они не тратят ни копейки на развитие, только на себя, ни у одного из них нет семьи, хотя многие дамы безуспешно пытались воспользоваться своим обаянием и таким образом выбиться в люди. Их мало заботит течение жизни в городе Н, ты можешь делать все, что угодно, лишь бы им в карман сыпались монетки. Нет, конечно, у всех нас есть работа и зарплата, но ее размер зависит от щедрости и настроения Совета, каждый месяц ты находишься в состоянии ожидания, и сюрпризы редко бывают приятными. Бросить все и уехать одним не позволяют средства, другим – сила привычки. И так бы мы и жили в этом мрачном положении, если бы один заезжий молодой художник не открыл в городе благотворительный фонд. Благотворительностью здесь никто не занимается, да и не будет никогда, казалось, затея безумная и абсолютно бесполезная. Но тут и начинается самое интересное.
В то утро Совет Десяти и десять граждан нашего города получили странное письмо, в конверте с сургучными печатями, будто мы все разом очутились в восемнадцатом веке. Я был одним из этих жителей. В письме нас всех приглашали на аукцион, проводимый благотворительным фондом, на котором будут выставлены работы его учредителя. И будь я проклят, если знаю, почему пошел туда. В искусстве я ничего не смыслю, да и денег нет, тем более таких, чтобы тягаться с Десятью. Сейчас уже ясно, что мы были приглашены лишь для того, чтобы засвидетельствовать произошедшие события, но тогда мы просто явились туда, будто готовы были участвовать. Аукцион проходил в здании одной из наших школ, художник сам проводил торги, да и картина была всего одна: подворотня в солнечный день, мальчик в грязных шортах и рваной футболке сидит на корточках среди кучи мусора и ковыряет палкой труп какой-то птицы. Совет пришел со своими юристами, для урегулирования имущественных вопросов. Таково было условие в адресованном им письме, мне удалось раздобыть одно после того, как все стихло. И вот, тридцать человек сидят на стульях перед постаментом, за которым стоит аукционист, и слушают правила, согласиться на которые смог бы лишь умалишенный. И тут начинается мистика.
Правила гласили, что для участия в торгах Десять могут использовать любые материальные средства, доступные им, включая любое принадлежащее им имущество. Торги продолжатся до определения победителя, после чего последний забирает картину и все расходятся. Однако, ставки делаются без возврата, деньги и имущество отходит благотворительному фонду, даже если вы не победите в аукционе. Я думал, художника поднимут на смех, встанут и уйдут, но не тут-то было.
Поднялась первая рука, после чего я сидел с открытым ртом и не понимал, что происходит. Совет будто сошел с ума, оглашались баснословные цифры, а художник, будто кролика из шляпы, доставал документы, подтверждающие, что эти суммы больше не принадлежат их прежним владельцам. Когда закончились деньги, люди начали отдавать принадлежащие им предприятия, дома и машины, а когда и они закончились и я подумал, что определился победитель, они просто начали отдавать свои дорогие побрякушки, клянусь Богом, они бы разделись до трусов или даже остались бы без них, если бы в конце концов, когда последние часы, последняя золотая запонка были заложены, аукцион не остановился. Победитель забрал себе картину и мы все отправились к выходу.
Оказавшись на улице, обедневшие богачи вдруг набросились друг на друга. Не знаю, то ли спала магическая пелена и они решили побороться за единственную ценную вещь, что у них осталась – эту дурацкую картину, то ли они просто обезумели от всего происходящего. Их пытались остановить, но безуспешно, а художник просто стоял и смотрел на это, а когда последний перестал подавать признаки жизни – сел в машину и направил ее к обрыву. Говорят, уснул за рулем…».