Сказка

Жил –был колобок. Не как все колобки, а чокнутый немножечко. Все колобки на горку да под гору-а он, поди ж ты-наверх и вовсе не стремился забраться.

Отправили его дед с бабкой, как водится, на окошко студится после манипуляций со скалкою и печкою. А и не побежал он никуда. Неохота. Тепло, солнышко бочок пригревает, кот соседский носом водит, пахнет ему, а фигушечки что морде котиной обломицо!

Лежал- лежал. Лежал- лежал.. а ничего и не происходит-то. Ску-учно же. Эх, проломилась бы стенка изгородь, да полетать бы по синю небушку ему!!

Вдруг видит-медведь из лесу вышел:-Колобок, колобок, я тебя съем!
-Ну и ешь, авось подависся!
Удивился косолапый, не стал есть колобка, по малину двинулся. Малина, конечно, не разговаривает дерзко, но все ничего, на пустой живот сгодицо

Опять лежал -лежал… Томится начал. Тоска. Вдруг как подбежит бабкина внучка, а деду приемная (потому что дед на бабке женился с уже готовым набором теремка, и сада-огорода, и потомков, и прочих радостей) И ка-ак пнет колобок! Тот и полетел! Будто мячик футбольный от мозоля на темечке вратаря.. Только приземлится на травку захотел, а она еще другим лаптем своим как поддаст! Вся в бабку, не рациональная внучка получилась. Летал, летал.. до того примучился.

-Уж,- думает:- лучше б я с медведем побеседовал… Не дерзил ему..Эх, пригреться бы под теплым камешком да на ровной стеночке -

Только подумал, видит сверху во время полета очередного--волк из лесу вышел. Увидел внучку и за ней побежал. Познакомиться, наверное, захотел
И остался колобок в травке дремать. Вечер наступил, тени от елей длинные потянулись, а с болота туман ватою.

Набежали тут на раскисшего колобка муравьи и растащили его на крошечки по норкам своим –деток кормить…

-Да..-думали крошки от колобка…- Лучше бы мы не ленились, на горку катились, до лисы добрались, хоть бы что вспомнить было-

А дед в это время непутевую приемную внучку ругал:-Нашла , дурында, с кем спутаться, с волком! Да он чай лодырь и последний пропойца по лесу!
Ну то ли дело я –завсегда жених завидный был !-

А бабка покосилась на деда, смешинку в платок спрятала, вздохнула и пошла скрести по сусекам-на новый колобок. Свадебный.
Не сяськи масяськи-внучку родную замуж выдавать пора пришла

Так и нету худа без добра)) Не был бы колобок прежний таким неправильным, то и нового бы не получилося.
Ну что поделаешь тут. Нет бывает колобков похожих на свете. У каждого от окошка да дорожка- судьба разная.

Вечерний пересчет завершен. За спиной Сергея лязгнул старый замок и он улегся на койку, безразлично дожидаясь когда погаснет свет в его одиночной камере. Сегодня юбилей. Ровно семь тысяч триста раз Сергей становится галочкой в тюремном журнале, семь тысяч триста раз делает два шага по прямой, разворачивается, усаживается на жесткий матрац и, в конце концов, кладет голову на подушку, погружаясь в темноту без сновидений. Двадцать лет – срок примирения, даже если заключение закончится только тогда, когда твое тело испустит дух. Ни один страх больше не заберется под подушку, ни одна тщедушная надежда не побеспокоит твой сон, нарисовав в подсознании мир за воротами исправительного учреждения. Сергей не жаловался на судьбу. То, что его подставили, было известно всем, однако он никогда не звал адвокатов, не подавал апелляций и даже обрадовался, когда услышал приговор. Виновен. Сам прекрасно это осознавал еще двадцать лет назад. И если бы его судили люди незаинтересованные, подарившие намного меньшие сроки – наложил на себя руки, поскольку всегда считал преступления, совершенные по глупости, намного худшим деянием человека, чем любое особо тяжкое. Но ему повезло, поэтому сейчас Сергей безропотно ожидал развязки скучной и глупой истории своей жизни. Благо в любой ситуации всегда есть два выхода.
Свет в камере погас, оставив лишь полосу тусклого света от решетчатого окна, в которое вглядывалось еще светлое в этот час летнее небо. Сергей приподнялся на койке – у самой двери в углу стояла длинноволосая девушка в странной одежде. Несуразно пышное платье было из очень простого материала, так обычно одевают магазинных кукол, нежели людей. Но гостья определенно была человеком, Сергей заметил, как морщится ее нос, привыкая к новым запахам. Да и стояла она по-человечески расчетливо, если надзиратель заглянет через «глазок», даже если откроет дверь и встанет на пороге – никого кроме заключенного он не увидит. Ожившей безмозглой кукле такое вряд ли придет в голову. Они рассматривали друг друга несколько секунд, потом девушка решила представиться.
- Меня зову…
- Лиза! – перебил ее Сергей
Он поднялся с койки и сделал пару шагов по направлению к гостье, чтобы оказаться на расстоянии вытянутой руки и лучше ее рассмотреть. Девушка кивнула.
- А Маша? – спросил Сергей
- Жива. – коротко ответила Лиза.
Голос ее был напряженным, но чистым, ни обиды, ни злости в нем не было, не было радости и удивления, равно как отсутствовало разочарование или нетерпение. На щеке отчетливо обрисовала свой путь мокрая дорожка, но это были не слезы. Слегка дрожат руки, а по виску стремительно спускается новая капля – девушка была крайне сконцентрирована, как атлет, который собирается выпрямиться с рекордным весом на плечах. Сергей вернулся к своему ложу, приподнял матрац и достал конверт, протянул его девушке и сказал: «Здесь все. Больше не приходи». Лиза смотрела на предмет в его руках очень долго и внимательно, будто бы не решалась сделать самый важный шаг в своей жизни. Сергей не торопил, а когда девушка все-таки забрала конверт и исчезла – вернулся на койку, лег, заложив руки за голову, и закрыл глаза. «Вот и все».
«Здравствуй, Лиза! Если ты читаешь это, значит: вы живы, здоровы, а главное – у тебя все получилось! Не знаю как, да и не важно. Быть может, когда-нибудь ты решишься рассказать об этом людям и перевернуть их представление об окружающем мире с ног на голову. Но я бы не советовал. Зная историю можно смело заявлять, что люди очень болезненно переносят подобные потрясения, и их можно понять. Во всяком случае, у тебя есть много времени, чтобы подумать об этом. Смешно… Главное письмо всей своей жизни я начинаю с какой-то нелепицы, но исправить уже ничего нельзя. В руках только один листок, один шанс объясниться, достучаться хотя бы до одного сердца – твоего, развеять туман сумбурных мыслей и бесконечных невысказанных вопросов в одной голове – твоей. Так что обо всем по порядку.
С твоей мамой мы были предназначены друг другу судьбой. И пусть это звучит слишком эпатажно, но мы родились в один месяц и день в одном маленьком военном городке на границе, росли и воспитывались в соседних домах, вместе играли во дворе, сидели в школе за одной партой. А разлучившись лишь однажды – уехали учиться в разные ВУЗы – вернулись в родные края навестить родителей после учебы и встретились вновь, обнаружив, что всю свою жизнь ждали лишь этого момента и хранили себя друг для друга. Родители наши только обрадовались, когда мы объявили им о своих намерениях, а отец Маши, Борис Львович, военный человек, генерал, провел со мной содержательную беседу скорее для вида, нежели действительно давал понять, что у него есть шансы противиться нашему союзу. Через месяц сыграли свадьбу, но предаваться любви в ту ночь не спешили. Маша, загадочно улыбаясь, попросила подождать, мол, сперва она мне кое-что покажет. А я и не противился, вся жизнь впереди.
Городок наш, надо сказать, был обнесен по всему периметру бетонным забором и мы с ней часто воображали невиданные миры, спрятавшиеся по ту сторону. Никаких миров там конечно не было. Лишь пустынный пейзаж до самого горизонта, скука. Но это мы выяснили только когда отправились на учебу в высшее учебное заведение, до этого договорились никого не спрашивать, на высокие деревья не залазить и не подглядывать – что же там на самом деле. И чаще прочих представляли мы одну картину: что город наш стоит в центре высокого холма и если перелезть через забор и пару километров пройти в определенную сторону – на самом обрыве встретится нам огромное дерево, в чьих ветвях, высоко над землей, устроился крепкий просторный дом и если сумеешь забраться туда, войти внутрь и выглянуть из окна, далеко внизу откроется чудесная панорама диковинного города, освещенного миллионом огней. Мы не стремились наделить жизнью этот город, важнее был дом на дереве и вид из окна, аскетичный уголок счастья посреди безмолвной глуши.
На следующий день Маша вывела меня на прогулку, мы дошли до ограды и она, с восторгом ребенка, впервые в жизни увидевшего Деда Мороза, продемонстрировала мне как бетонный забор потрескался от времени и от него откололся довольно большой кусок, у самого низа, так что теперь туда без труда смог бы пролезть взрослый человек. Не обратила внимания на отсутствие у меня восторга и отправила на ту сторону, пролезла следом, постоянно держась за мою штанину, и снова запрыгала от восторга. А я лишился дара речи. На горизонте, слегка искажаясь в знойной дымке, стояло огромное дерево, пышная зеленая крона которого не могла скрыть небывалых размеров и потрясающей красоты деревянный дом на своей вершине. Только когда мы оказались внутри и я, стоя у окна, наблюдал за кипящей жизнью в светлом городе в низине у холма и старался как можно больнее ущипнуть себя между большим и указательным пальцами левой руки, одновременно страшась и надеясь проснуться ото сна, только тогда Маша неслышно подошла и нежно обняла меня. Я повернулся, посмотрел в ее мокрые от слез радости глаза и поцеловал их, потом прильнул к ее губам и бархатной шее. Мы занялись любовью, а потом проговорили, казалось, целую вечность. Быть может нам и не показалось. Дело в том, что вскоре мы обнаружили – время, проведенное в доме на дереве, никак не связано с привычным для нас миром. Здесь оно замирает, и каждый раз мы возвращаемся на минуту раньше, чем ушли через лаз. Мы получили в свое распоряжение удивительный мир, мы могли решать проблемы, учиться чему-то новому и обдумывать различные вопросы бесконечно, не затрачивая часы, дни, недели и десятилетия в обычном мире. Могли любить друг друга, уединившись ото всех и это было незабываемо. А когда Маша заявила, что беременна несмотря на бесконечные временные парадоксы – казалось что меня разорвет на части и разбросает по всей вселенной, такая гордость и такое счастье меня распирало. Мы зачали ребенка на неведомой земле, в параллельной реальности, в волшебном мире! Для чего еще нужно жить? Ты родилась прекрасным здоровым ребенком, и через пару лет уже вовсю игралась с нами в том прекрасном доме. Но, если ты читаешь это, знаешь – не было добра без худа, если конечно я вправе перефразировать известную пословицу. Как и положено начинающим демиургам мы создали мир силой своей фантазии, но как с ним управляться мы так и не узнали. Подобные задачи решают существа, придуманные вместе с ним. Они рождаются здесь, приспосабливаются, открывают, наблюдают и изучают явления здешней природы, заставляют их работать на себя или же гибнут в неравной схватке с ее непомерной силой. Мы так и не успели осознать себя ни создателями, чьей воле полностью подчинено это место, ни их детьми – существами, обязанными постигать и следовать его законам. И это стало ошибкой.
Как я представляю себе это сейчас: это место было порождением нашей общей фантазии, который чуть было не разрушился от осознания реальности в юности, но окреп от постоянных посещений и любви к нему в более зрелом возрасте. Он существовал в трех проекциях, моей, твоей мамы и нашим общим. Мы могли входить туда и возвращаться поодиночке, могли проделывать то же самое вместе, но что будет, если мы войдем вместе, а выйти решим поодиночке? Лучше бы я этого не знал.
Твой шестой день рождения мы не могли не отпраздновать втроем. Слишком уж сильно мы полюбили волшебное уединение в собственной реальности, чтобы отказываться от него по любому поводу и без такового. Вот и в тот день, после бурного застолья со всеми родственниками, мы ушли через забор знакомым путем. Я не помню, зачем вернулся. То ли ты, проснувшись, попросила подарки, то ли Маше срочно что-то понадобилось, этот момент в моей памяти зияет черным пятном. Зато я отчетливо помню раздирающий изнутри ужас, когда, оказавшись на другой стороне забора, я не обнаружил дерева на горизонте. Помню, как разодрал себе в кровь спину о бетонные края лаза, ползая туда-сюда то с открытыми глазами, то с закрытыми, то шепча про себя молитвы, то выкрикивая проклятия. Все было тщетно. Наш мир исчез. Испарился, будто бы его и не было никогда. Но не это свело меня с ума. Я бы создал еще парочку таких вселенных за бесплатно, хоть и не имел понятия как это сделать, я бы пригласил все человечество погостить в нашем домике на дереве и подарил бы им его, поклявшись больше никогда не подходить к дыре в заборе на километр, если бы мне сказали, где вы с Машей теперь и как вас отыскать.
Меня нашли через три дня, обессиленного, бормочущего что-то несвязное. Как потом выяснилось, я сперва бежал, потом шел, а, в конце концов, просто полз по направлению к предполагаемому дереву. Дополз почти до границы. Меня привезли в город, отмыли, накормили, а когда я более-менее пришел в себя – допросили. В историю с потусторонними мирами никто, конечно, не поверил, Лариса Дмитриевна, мать Маши, слегла с инфарктом, а Борис Львович решил, что я убил вас и таким образом решил избежать правосудия. Доказательств не было, но когда подобные мелочи останавливали властных людей?! Пришлось подключить свои связи и вскоре у меня дома нашли целый склад наркотиков, а отряд добросовестных подростков наперебой твердили на суде, будто видели, как я продавал их около местной школы. Судьба моя была решена, но меня это не пугает. Если ты это читаешь – меня вообще ничего не пугает».
Капли упали на бумагу, и девушка в пышном платье поспешно сложила листок, чтобы соленая влага не разъела застывшие двадцать лет назад чернила. Вытерла глаза, шмыгнула носом и подошла к окну. Не время плакать. Время помахать в ответ женщине, что поднимается на холм с покупками, сделанными в диковинном городе, освещенном миллионами огней…