Это случилось в тот день, когда я собирался посвятить свою жизнь литературе.
В дверь позвонили. На пороге стоял Григорий, как всегда неизменно в своем рабочем халате. Я судорожно сжимал в руках листы из произведений Достоевского и заметно нервничал. Гриша вздохнул.
-Сидит в тебе достоевщинка! - возмутился он, - Ну ладно, ты меня не любишь, я на тебя не обижаюсь. Но мы тебя любим все искренне и желаем добра!
Тут он головой указал на другого неизвестного мне человека с багровым лицом, который, явившись, извинился, что , дескать, не звамшись.
- Я его в Центральных банях встретил- объяснил Гриша,- как раз по твоей части.
Человек с багровым лицом откашлялся.
-Я говорю прямо, – начал он, – ибо я привык всем резать правду в глаза. Вы нам подходите. Нам вас не хватает. Без вас наша жизнь будет неполной.
Я несколько смутился от таких слов и вопросительно посмотрел сначала на незнакомца, потом на Григория.
-Чистая правда,- подтвердил Григогий,- верь ему.
Мужчина продолжил:
-Так вот! Вы писателем хотите быть, а уж нас как раз материал для вас есть... театральный... Пьеску накатаете, народ у нас отзывый.
-Что за народ?- поинтересовался я аккуратно.
-Как что?! Наш театральный !Какой же еще!
-А что мне в театре делать!?
-Как что ? -удивился он моей несообразительности- кулисник нам нужен.
-Кто? - изумился я.
Тут вмешался Гриша:
-Вообщем работник невидимого фронта, типа серого кардинала, для " особых поручений ". Людей у них не хватает в театре.
- Какой театр!- вспылил я.- я литератор, поэт!
-Ну правильно!- подтвердил незнакомец.-Значит материал знаете.
И, взяв меня под руку, добавил:
- Сейчас лето, гастроли, горим, выручайте! А я где надо шипну. У нас такие люди бывают по части культуры и литературы... - он особо подмигнул глазом- всё устроим. Всё!
Через полчаса я уже бодро шагал с незнакомцем и Гришей в сторону местного драмтеатра.
Я и не предполагал, что всё так закрутится. В тот момент меня волновало лишь одно-шанс затисаться в литературные круги, как обещал мне этот странный товарищ.
Смертельный ужас охватил меня, когда я увидел как за кулисами пронеслась баранина и старуха Изергиль, а пожилой вояка, с грохотом рухнул, запутавшись в проводах, прямо к моим ногам.
-Радмиров, твою мать! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты снимал пенсе, если ни черта в нем не видишь,- проорал Тимофеич, тот, что приходил о мне с Гришей и агитировал.- Но ничего! Вами займутся! Теперь-то уж будет порядок ,- и похлопал меня по плечу:
- Принимайте!
Вот уже десятый день как я " принял" и мотаюсь за кулисами словно Золушка. Короче, я здесь что -то типа импресарио, мальчика на побегушках, участника массовки и душеприказчика.
Чтобы не происходило за сценой, всё лежит на мне. Слезы инженю, мечтающих быть примами, сквернословие пожилых дядюшек, бывших ведущих, а ныне забытых героев, которые в надежде снова занять особое положения, пытаются набить себе цену, разносчики телеграмм от поклонников и выше, недовольные начальники. И между всеми ними, как между оголенными проводами, балансирую я, Федор Кручкин. Трудное, скажу я вам это дело, товарищи, динамичное это дело, не то, что книжки писать.
Устал я смерть. И вот в очередной раз бегу, запыхавшись, с " кушать подано" к своей кулисе, как передо мной вырастает мрачная фигура Мефистофеля. Он был в пальто и блестящих глубоких калошах, а под мышкою держит портфель. «Это естественно, – помыслил я, – не может он в ином виде появиться сейчас. На улице 20 век. И ничего, что пьесу играем в иных костюмах".
"Чтоб ему пусто было- подумал я вдогонку, - провалит нам всё" .Я никак не мог вспомнить, что за актер выходит сегодня в этой роли.
– Пущин, – сказал злой дух тенором, опередив мой вопрос.
- Товарищ Пущин, вы с ума сошли. Вы в таком виде собираетесь на сцену выйти?!
- На сцену выходить я категорически не буду.
-Как не буду!?- возмутился я. -Вы нам спектакль сорвете! И вообще... Ваши капризы сейчас не к чему. Немедленно переоденьтесь.
- С какой стати?- и он переложил портфель в другую руку.- собственно...
Я не дал ему договорить, и начал стыдить .
" Стыди, Федя, если что,- твердил мне Тимофеич". Так я и поступил.
- Вам не совестно?- начал я,- вы людей подождите и тех, кто в зале на вас поглядеть пришли и труппу.
- Позвольте, я ни с какими труппами дел не имею, я - он шмыгнул носом- я на счет романа .
"Неужели с Крякиной?- подумал я ,- Как же так! Она слово дала. У нее же муж " Оттело" играет", это же скандал! а вслух произнес:
-Нехорошее вы дело с романом затеяли, дренное дельце, скажу я вам. Оставьте это, сейчас же оставьте! Чего вы зря воду мутите!
- Отчего же мучу ?! - протянул он,- я честно говорю, все как у Толстого похоже, но мне нравится.
" Зачем он про толстовскую "Каренину" сюда приплел? Не понимаю.
Наблюдая за моим удивленным лицом Пущин решил пояснить:
- Это, конечно , ничего ... это пустяки ...сейчас все так делают. Новое веяние , мода!
- Какая-такая мода может быть , когда честь всей организации стоит на кону , не считая чести женщины?
Хорошо вы про организацию сказали, в смысле форма почти ничего,- сказал Пущин,-но вот с поцелуями...Явно переборщили.
Тут я не выдержал и, бросив блюдо с закусками, которое мне уже поводком надоело держать, на пол, проорал:
- Я не хочу ничего знать про ваши эти поцелуи! Перестаньте посвящать меня в ваши дурацкие адюльтеры! Я литератор, а не священник! Я порядочный человек! А вы нахал!
Пущин смотрел на меня недоумевающим взглядом и заметил:
-Если вы выпивши, молодой человек, так и сказали бы, и нечего было шуметь, я завтра бы зашел. Нужно мне что ли ваши третьесортными романами возиться. Если бы не бесплатные контромарки от Тимофеича и его к вам расположение, я бы этот ваш бред и читать бы не стал. Подумаешь мне, Толстой!
Сказав всё это, человек с портфелем стремиттельно направился к выходу. А я, подгоняемый кем- то из труппы, спешно бросал на блюдо, разборсанные кушанья, и спотыкаясь летел на сцену, рассуждая про себя:
-Дурак я дурак, как же мог я забыть про свой роман, сам же просил, чтобы дали на рецензию кому следует!
Ох, и будет мне взбучка и от руководства и от Тимофеича - подумал я, вылетая на сцену из-за кулисы...

Когда зритель приходит в театр, в этот храм искусства, и с нетерпением ожидает начала священнодействия, он даже не подозревает, что в данный момент происходит за кулисами. Возможно, одни думают, что актёры как марионетки до начала спектакля висят на гвоздиках и ждут, когда опытный кукловод расставит их на свои места и вдохнёт в них жизнь. А другие, возможно, думают, что актёры до начала спектакля входят в образ, погрузившись в медитацию и призывая дух Станиславского. Но ни те, ни другие не правы. Всё на самом деле обстоит несколько иначе. Заглянем за кулисы, режиссёр объявил часовую готовность, начался обратный отсчёт.

Где мои вещи? - громко вопрошает актриса К.

Я же ещё с утра положила здесь свои вещи.

Пустое это, вещи, - флегматично отзывается актриса Т. фразой своей героини из спектакля.

Я уже слышать не могу эту твою фразу, - тут же взрывается К.

В этом бардаке вечно ничего не найдёшь, а мы же договаривались, что здесь будут лежать только наши реквизиты, а здесь опять стоит твоя сумка, лежит чей-то рюкзак и грязные мужские штаны.

К. яростно сметает и сумку, и рюкзак и мужские штаны.

Вот вам, я наведу здесь порядок!

С Т. слетает вся её флегматичность. Она встаёт, и сжимая свои красивые белые пальцы, яростно шипит:

А ты всегда наводишь везде свои порядки, хотя никто тебя об этом не просил! Всегда всё распихиваешь по углам, а потом не можешь вспомнить, куда ты это дела. В прошлый раз сама убрала медальон за зеркало, а потом устроила такой скандал, что все неделю в себя приходили. Совсем с памятью плохо стало, может быть, тебе на пенсию пора?

К. театральным жестом хватается за грудь:

Да как ты можешь говорить мне такое? Никакого уважения, да от тебя вообще в театре никакого толку, ты уйдёшь и завтра ничего не изменится.

А ты...

А ты...

А ты...

А ты!...

Они обе стоят в бойцовских позах, голоса их дрожат, волосы растрёпаны. Всё мужское население театра в ужасе попряталось по углам. И тут в гримёрку входит маленькая хрупкая актриса Н. Она держит в руках изящные бусы.

Заберите их, они мне не подходят...

Режиссёр объявляет, что до спектакля осталось полчаса.

На рабочем месте Ивана Ардалионыча никаких условий – ноги в холоде, а рожу от рампы жжёт не пойми как, пыль постоянно, не ровен час, чахотка! От чахотки Иван Ардалионыч спасается водочкой: дежурный мерзавчик всегда при нём. Директор Беневоленский знает о шкалике, и порою несильно ругает Ивана Ардалионыча, а бывает, и спросит перед представлением из левой кулисы с напускной угрозой: "А скажите-ка, голубчик, фразу: его превосходительство фантасмагорически облагодетельствовал переосвидетельствуемых!" А Иван Ардалионыч, низким шепотом, чуть слышной фистулой, без запиночки, чеканит и про превосходительство, и про благие деяния. И директор Беневоленский удовлетворённо кивнёт и уходит в зрительный зал.
Жены у Ивана Ардалионыча нет, живут они с мамашей, суровой усатой вдовой кондуктора, далеко от театра, в собственном доме. Жалование он отдаёт матери, оставляя себе на шкалики. По его вечно красному лицу трудно понять, сколько же ему лет, а лет-то, по метрике, всего чуть за сорок.
Актёры и актёрки дразнят Ивана Ардалионыча за глаза Шептуном, Иван Ардалионыч не обижается. Знает, что без его заветной, испещренной пометками тетрадочки с текстом пьесы они как дети малые, и не будь его в обитой старым войлоком будочке, не спектакль, сплошной пердимонокль начнётся. Премьер много, учить роль некогда, а ежели трагедию какую героическую в стихах представлять, тут актёр актёрычам и на отсебятинке не выехать, одна надёжа Иван Ардалионыч. И все они, на рождество и на пасху, и в день тезоименитства всенепременно одаряют Ивана Ардалионыча кто рублём серебряным, кто красненькой ассигнацией, а Беневоленский как-то после успешной гастроли на Нижегородской ярмарке даже радужной катенькой наградил. Вот катеньку-то эту, казначейский сторублевый билет, Шептун матери и не отдал.
И с недавних пор актриса Зарницкая-Барименти, урожденная Кулькова, стала получать таинственные подарки. Это были: миленькая золотая брошечка в виде толстой пчелы, кулончик с камешком, перстенёк, массивные дутые серьги. Дуся ломала прелестную головку, но никто из поклонников в таинственные дарители не годился. Трагик Вьюжин обременён семьей и стеснен в средствах. Пристав Аникеев дарит только букеты и шампанское "Мадам Клико", которое сам же и лакает потом в Дусиной постели. Купец Каллистратов сулился свозить в Париж, свозил в Разгуляй, были цыгане с медведем, получил своё и не кажет носа. Так кто же?
Из своей морской ракушки Иван Ардалионыч хорошо видел потёртые носочки Дусиных туфелек, краешек крепких лодыжек и развевающиеся юбки, поднимавшие летевшую в рот Ивана Ардалионовича пыль. А когда Зарницкая отходила в глубь сцены, он смотрел во все глаза на стянутую лифом высокую грудь и напудренное лицо, на черную мушку, приклеенную чуть правее верхней губы, и сердце Шептуна билось так сильно, так сильно! Но Зарницкая не слышала, и почти никогда не глядела на всклокоченную голову в низкой зеленоватой будочке посреди сцены.
На сегодняшнюю премьеру все билеты были проданы, о чем Беневоленскому радостно сообщил кассир.
Публика принимала хорошо, дружно смеялась, весело хлопала, студенты свистели, пехотные офицеры квартировавшего в городе полка бросали к ногам актрис цветы. Нервно бродивший из кулисы в кулису Беневоленский к концу первого действия успокоился, наконец, и убыл в директорскую ложу.
Иван Ардалионыч, как только объявили антракт, отправился к своему приятелю Шипичкину, чтобы размять ноги и выкурить папироску. В своём грязном, пыльном ящике он никогда не сидел, весь спектакль был на ногах и очень от нервов и необходимости говорить сдавленным, напряженным голосом, уставал, и только потребность упреждающей борьбы с чахоткой скрашивала его нелегкую службу.
Пышноусый Шипичкин, положив на столик огнём полыхавшую каску и пожарный топорик, ждал Шептуна в своей крохотной комнатке за сценой.
– Ну что, брат! С премьерой! – сказал круглолицый добродушный Шипичкин и подмигнул вошедшему. Он поднял со столика каску, и взгляду Ивана Ардалионовича открылась початая бутылочка шустовского коньяку, два налитых чайных стакана, ломтики лимона на тарелочке и пачка папирос "Ада".
Друзья молча выпили и задымили.
– Ух, хороша! Как хороша Зарницкая сегодня! Вот бы кого я распатронил и отфрунтировал! Давай, Ваня, ещё по одной, давай быстро, по-военному, за служителей муз и Мельпомены, как говорится! Видел, в чем она на премьеру-то явилась? Блестит и слепит, хоть туши! На театре шепчутся, Стива Вьюжин ей подарил. Ай да Стива! Голь перекатная! Прима Питиримова прибегала сегодня к Дусе и чуть глаза ей в гримёрке не выцарапала! Умора, брат!
Иван Ардалионыч хотел что-то сказать, но махнул рукой, показав на горло, и молча отправился в будочку, не дожидаясь третьего звонка.
Евдокия Аркадьевна, и правда, блистали во всех смыслах. Роль молодой прекрасной графини, соблазненной сибирским золотопромышленником, очень шла ей. Игравший сибиряка пузатый сердцеед Стива, по обыкновению, нетвёрдо знал текст, но Иван Ардалионович, прикладываясь к шкалику и сплёвывая попадавшие в рот сургучные крошки, неизменно приходил на выручку, не замечая, как укрывавшая шустовский коньяк водочка начала своё разрушительное коварное действие. Дуся заламывала руки корабликом, плакала, мела подолом затёртую, в занозках, сцену, отступала в глубину и горестно прожигала глазами зал от партера до галёрки, а сердце Ивана Ардалионовича от любви, тоски и муки трепетало, стучало, ухало, потом замирало и падало куда-то на самое дно обессиленным паровым молотом, и никогда, никогда ещё Ивану Ардалионовичу не было так горько, как в эти минуты, когда с таким глубоким обожанием, покачивая им подаренными серьгами и кулончиком, и не по роли, о нет, не по роли, смотрела Дуся Зарницкая на партнера Стиву.
Прочитав финальный монолог, спасенная от бесчестья благородным князем графиня и князь обнялись и слились в поцелуе, зрители приготовились хлопать... И тут в полной тишине раздался усиленный вогнутым зеркалом суфлерской будки рёв, переходящий в захлёбывающиеся рыдания.
И публика хлопать передумала и стала прислушиваться. Сделав страшные глаза на вмиг побелевшем лице, в директорской ложе соскочил и захлопал Беневоленский, а за ним и стоявшие за кулисами актёры. Шурша, поехал тяжелый малиновый занавес, и зал всколыхнулся и утонул в рукоплесканиях.