От предыдущих вспышек народного недовольства режимом последняя волна отличалась, можно сказать, идеологически. Не имея единого координирующего центра, протестующие во всех без исключения регионах Ирана вышли на улицы под одним набором лозунгов — и лозунги эти радикально отличались от прежних выкриков демонстрантов, таких, например, как «Женщина, жизнь, свобода» в 2022 году, когда страну всколыхнуло возмущение убийством Махсы Амини — девушки, задержанной стражами исламского порядка за отсутствие головного платка.

Новый набор лозунгов в чем-то повторял старый, в котором главными стали два: «Смерть диктатору! и «Смерть Хаменеи!» — проявление ненависти к «рахбару», то есть вождю Исламской республики, наделенному неограниченными полномочиями без какой-либо ответственности. После аятоллы Рухоллы Хомейни, скончавшегося в 1989 году, этот пост занимает аятолла Сейед Али Хаменеи, которому уже 86 лет.

Эти два лозунга можно часто слышать в Тегеране и других иранских городах темными вечерами и по ночам. Их скандируют с крыш, балконов и из окон. И, кстати, особенно часто и громко они звучали во время 12-дневной войны в июне прошлого года, когда израильская авиация наносила удар за ударом по центрам военного и политического управления страной. Симпатии горожан были однозначно на стороне Израиля.

Часто звучит и такой лозунг: «Сегодня день крови, свергается Сейед Али!» — то есть аятолла Хаманеи.

Новым лидером в «состязании» лозунгов неожиданно стал такой: «Шах вечен!». Это в персидском языке равноценно выражению «Да здравствует шах!».

Этот лозунг я впервые услышал в 1971 году на торжественном открытии нового стадиона на западной окраине Тегерана во время празднования 2500-летия монархии в Иране. Мы с женой сидели на трибуне метрах в 20 от шахской ложи и видели реакцию Мохаммеда Реза Пехлеви и его жены Фарах, когда вмещавший сто тысяч зрителей стадион скандировал «Вечен шах!»

Тогда действительно казалось, что правление династии Пехлеви будет вечным. Мохаммед Реза в 1960-е годы провел так называемую «Белую революцию шаха и народа», покончив с остатками феодальных укладов экономики и превратив страну в супердержаву и оплот стабильности Ближнего и Среднего Востока — с быстро развивавшейся экономикой, сильной армией, дружественными отношениями и с Западом, и с СССР. Его преобразования по праву сравнивали по значению с «революцией Мейдзи», которая изменила Японию до неузнаваемости.

Беда была в том, что если японцы в своем переходе от феодализма к капитализму тщательно сохраняли и старые уклады, не допуская разорения мелких бизнесов, шаху в его претензиях на величие обновленного Ирана (его книга так и называлась «Ворота в великую цивилизацию») было плевать, что его развитой капитализм оставлял на обочине прогресса миллионы бывших батраков, мелких ремесленников и торговцев. Да и для молодежи, получившей доступ к хорошему образованию, не хватало мест в госаппарате.

Силовые методы подавления недовольства, а также расцвет коррупции и засилья иностранных корпораций в экономике привели к накоплению протестных настроений. И в 1978 году, когда я прилетел в Тегеран, чтобы три года работать там корреспондентом ТАСС, главным лозунгом стал совсем другой — «Смерть шаху!» Его писали на всех заборах, его выкрикивали участники демонстраций. Под ним объединились силы, совершенно несовместимые в обычных условиях: левые коммунистические организации, партии либерально-демократической буржуазии и, наконец, исламское духовенство. Временно возник единый антишахский фронт, который и привел к крушению монархии в феврале 1979 года.

После восстания у разобщенных левых и у либеральных партий не было ни малейшего шанса сформировать единое правление и в итоге власть в Иране быстро захватили и монополизировали сторонники Хомейни, которые располагали сетью служителей культа по всей стране и верующими массами.

В нынешнем Иране память о тех революционных событиях претерпела драматические изменения. Участников свержения монархии стали презрительно называть «пятидесятисемишниками» (по иранскому календарю шаха свергли в 1357 году) и в целом попрекать их тем, что они помогли исламской диктатуре возникнуть и укрепиться на целые 47 лет. Шахское время иранцы склонны идеализировать как «райское» по контрасту с социально-экономической катастрофой, в которой страна оказалась сейчас.

Широко распространенным лозунгом стал такой: «Смерть трем паскудникам: мулле, леваку и моджахеду!» Перечислены как раз те, кто свергал шаха, то есть священнослужители ислама — сторонники Хомейни, левые активисты и «моджахеды народа» — организация, пытавшаяся объединить идеологию марксизма с исламом и позже «прославившаяся» кровавыми террористическими акциями на национальных окраинах Ирана (как ни странно, в США и сегодня делают ставку на эту организацию, которая внутри Ирана имеет крайне отрицательную репутацию).

Вторым по популярности лозунгом этой волны выступлений стал такой: «Это последний бой — грядет Пехлеви!» Демонстранты призывают уже не абстрактную монархию на смену исламскому строю, а конкретную шахскую династию. И широкому распространению этого призыва способствовал тот факт, что за границей живет сын свергнутого шаха наследный принц Реза Пехлеви — очевидный кандидат на трон, если такая государственная должность станет возможной в Иране.

Шансы наследника династии на престол пока невелики. До нынешнего подъема монархических настроений в Иране он не занимался политической деятельностью и не пользуется поддержкой в администрации США. Во время выступлений он попытался сыграть такую же роль, какую играл Хомейни во время антишахского движения в 1978–1979 годах, рассылая воззвания с планом действий на день, и демонстранты воспринимали эти воззвания положительно, пока Реза ограничивался призывами выходить на улицы и выкрикивать «национальные лозунги». Когда же он потребовал захвата государственных учреждений, участники протестов сделать это не смогли (как не смогли они это сделать и по призыву президента США Трампа, когда он заверил их в том, что «помощь идет»).

Иранские оппозиционеры за границей (внутри страны вся организованная оппозиция была физически уничтожена хомейнистами еще в 1983 году) рисуют такой план: за крушением исламского строя последует формирования некого переходного правительства, а оно уже подготовит проведение референдума по определению государственного устройства Ирана. При этом «за скобками» остаются и способ свержения диктатуры Хаменеи, и потенциальные члены этого правительства.

После монархических лозунгов по популярности в ходе нынешних выступлений идут, как ни странно, призывы к восстановлению ценностей, присущих доисламскому Ирану. Массы протестуют не просто против диктаторского режима, но именно против режима религиозного. Они понимают, что страну привел к катастрофе именно хомейнизм, который почти полвека расходовал все природные и людские ресурсы страны на решение идеологической задачи: победу «исламской революции», а точнее — распространение шиитского ислама во всей планете, начиная с уничтожения государства Израиль. Для этого власти сформировали, в дополнение к регулярным вооруженным силам, мощный Корпус стражей исламской революции и спонсировали террористов по всему Ближнему Востоку от «Хезболлы» в Ливане до «Хамаса» в секторе Газа и от йеменских хуситов до шиитских групп в Ираке.

И вот теперь над толпами демонстрантов зазвучал такой лозунг: «Ни Газа, ни Ливан — душа моя станет жертвой за Иран!» Экспансию хомейнистов протестующие иранцы явно не одобряют. Интересно, что этот лозунг получил популярность еще за несколько месяцев до нынешней вспышки протестного движения.

Тогда же появилась и другая популярная «речевка»: «Мы арийцы и арабам не поклоняемся!» Под «арабами» здесь понимаются мусульманские захватчики, которые в VII веке принесли в Иран ислам. В этом направлении работает мышление значительной части образованной иранской молодежи, которая склонна считать источником несчастий ее древней родины ислам как таковой. Отсюда и еще один часто звучащий лозунг: «Смерть валаяте факих!» (Выражение «велаяте факих», переводимое как «наместничество богослова», описывает форму правления исламского государства, как ее понимал Хомейни, то есть неограниченную власть моджахеда, «источника для подражания», признанного знатока исламских норм и предписаний).

Как показывает опыт военных действий в Кувейте, Ираке и Ливии, нефтяная отрасль в арабских странах может быстро восстанавливаться. Разбомбленные иранцами объекты в Саудовской Аравии и Эмиратах можно вывести на прежний уровень добычи и экспорта за пару месяцев и даже в случае тяжелых повреждений — за год. Отнюдь не бедные султаны, эмиры и шейхи могут позволить себе такой вынужденный перерыв в притоке доходов — да и новые высокие цены пойдут на пользу их бюджетам.

Период высоких цен станет благом для американских нефтяников, которые с грустью констатируют, что с 2025 года национальная нефтедобыча демонстрирует явную тенденцию к сокращению, а банки не желают финансировать новые проекты ввиду мирового спада нефтяных цен. Даже полгода-год «нового порядка» на нефтяном рынке позволят американцам начать активное стимулирование отрасли с перспективой удержания ими главной роли в мировой энергетике.

Высокий уровень цен, конечно, поможет на какое-то время путинскому военному бюджету, но с точки зрения американской администрации это никак не повлияет на ее политику в отношении войны России против Украины: Трамп давно принял решение о прекращении реальной помощи жертве агрессии и о фактической поддержке агрессора. Наказание Путина за военные преступления не отвечает нынешним национальным интересам Вашингтона и поэтому выигрыш Кремля от войны в зоне Персидского залива не должен тревожить эту администрацию.

А вот очевидные потери Китая от высоких цен на импортируемую нефть — весомый довод для американцев в принятии решения о нападении на Иран.

Как ни крути, перспектива временного выбывания из большой игры нефти Персидского залива будет — в среднесрочной и долгосрочной перспективе — рассматриваться администрацией США как положительное последствие войны против исламских радикалов в Иране.

Американцев пугают сейчас и тем, что удар по военно-политической верхушке исламистов без ясного представления о том, кто может прийти на смену хомейнистам, способен привести к дезинтеграции страны. Политический хаос и «междуцарствие» якобы спровоцирует национальные окраины на отделение и породит в регионе целую кучу новых квазигосударств, осложнив ближневосточную ситуацию еще больше, чем сейчас.

Такие сценарии рисуют те, кто не вполне знаком с обстановкой в многонациональном Иране, а также проводники таких политических движений, как, например, пантюркизм.

Вовсю муссируется миф о мнимых сепаратистских настроениях этнических азербайджанцев в Иране. Численность этого этноса — в отсутствие официальных переписей населения — оценивается в пропагандистских целях чуть ли ни в 40% жителей, хотя независимые аналитики говорят о 16-18%.

Рупоров этого мифа не смущает очевидная нелогичность их пропаганды. С одной стороны, они утверждают, что все значимые позиции в Иране с древних времен (от шахов до аятолл и президентов) занимали и занимают именно азербайджанцы — и тут же кричат о страшной дискриминации этого национального сообщества иранскими властями, что побуждает азербайджанцев лелеять мечты об отделении от режима в Тегеране и присоединении к собратьям в Баку.

Занимаясь иранскими проблемами профессионально не первый десяток лет и много прожив и проработав в этой стране и при шахе, и при хомейнистах, я могу с уверенностью сказать, что никакого сепаратизма там нет. В иранских провинциях под названием Западный и Восточный Азербайджан жива память о том, как Сталин прислал туда во время второй мировой войны специально сформированную азербайджанскую дивизию Красной армии и попытался учредить там и соседней иранской провинции Курдистан по самостоятельной республике со звериными советскими порядками. Повторения этого опыта иранцы — будь то этнические азербайджанцы или курды — категорически не хотят. Не желают отделяться или присоединяться к Пакистану белуджи. Афганцы бегут не к талибам, а от талибов в Иран. Нет стремления отделиться ни у арабов на юго-западе, ни и других многочисленных народностей этой страны.

Так что россказни о неминуемом развале Ирана с его великой историей единства в многообразии населяющих его народов не имеют никакого смысла и продиктованы либо некомпетентностью, либо политической ангажированностью.

Обстоятельством, которое если не тревожит, то настораживает стратегов в Вашингтоне, остается неясность в отношении будущего государственного устройства Ирана после ударов по политическому руководству и военному потенциалу Исламской республики — и не потому, что Трампа могут заботить такие мелочи, как морально-этический облик нового режима.

Линия нынешнего американского президента — обеспечить себе реальные или мнимые победы, но главное — победы быстрые. Однако есть шансы, что военная операция в Иране может затянуться, поскольку добиться изменения государственного устройства чужой страны одними воздушными атаками без реальной оккупации невозможно. Нужная поддержка изнутри, а в Иране нет ни оппозиционных политических партий, ни перспективных харизматических лидеров. Какую победу сможет праздновать Трамп в конце этой войны? И не затянется ли она, как это было в Афганистане или Ираке? И не придет ли к власти жуткое правительство вроде движения Талибан или иракских шиитов?

В США, судя по всему, готовы к попытке сформировать некое подобие иранского правительства в изгнании, но усилия по объединению в нем таких разных фракций как марксистско-исламские террористы («Моджахеды народа») или монархисты с опорой на потомков свергнутого шаха, пока итогов не принесли.

Трампу, возможно, придется работать с теми представителями нынешней иранской «элиты», которая кормится на теократическом режиме, но желает его реформирования с прицелом на западную ориентацию.

Туманные перспективы того, каким окажется Иран в результате новой войны, — главное препятствие для принятия окончательного решения о начале ракетно-бомбовых атак.

Вопрос некорректный. Власть нигде не принадлежит народу. Ее реальные носители — ограниченная по численности группа людей, объединенных общими интересами. В нынешнем Иране это последователи аятоллы Хомейни, которые опираются на широкие массы мусульман-шиитов и созданный ими аппарат подавления недовольства.

События показали, что коренные причины будущего краха этого режима были заложены, как мины замедленного действия, еще в 1979 году, когда Хомейни с единомышленниками сформулировал принципы устройства Исламской Республики и идеологическую основу ее существования. Ущербными оказались и государственный строй, и провозглашенные аятоллой цели.

Согласно конституции, Исламская Республика Иран управляется единолично вождем, рахбаром по-персидски, наделенным диктаторскими полномочиями: по статье 5, «управление делами правоверных и имамат в исламской умме возлагается на справедливого и набожного, обладающего широким кругозором, смелого и имеющего организаторские способности факиха».

Диктатор этот, назначаемый комиссией исламских богословов, должен отвечать следующим требованиям (статья 109): «Необходимая научная компетентность для вынесения фетв по различным вопросам мусульманского права; справедливость и набожность для управления исламской нацией; правильное политическое и социальное мировоззрение, распорядительность, смелость, организационные способности и сила, достаточная для управления».

А в соответствии со статьей 107 конституции, диктатор должен быть «признан всем народом».

Последнее условие стало невыполнимым. Если первый рахбар, Хомейни, обладал авторитетом в широких массах как общепризнанный вождь антишахской революции, его преемника аятоллу Хаменеи харизматичным руководителем назвать было никак нельзя, а после его смерти среди мусульманских богословов Ирана нет никого, кто мог бы претендовать на всенародное уважение. Придуманная Хомейни система «велаяте факих» («наместничество богослова») перестала работать.

Перед смертью Хаменеи составил короткий список возможных сменщиков. В список якобы вошли его сын Моджтаба Хаменеи и два шиитских богослова: Алиреза Арафи и Мохсен Казеруни. Все трое придерживаются консервативных взглядов, не склонны к реформаторству, но — главное — народными вождями никак считаться не могут. Единоличную диктатуру любого из этих деятелей иранцы не примут, а значит, не примут и основанный на авторитете вождя государственный строй.

Сейчас временно исполняющим обязанности рахбара объявлен именно Арафи, который до этого ведал делами богословского образования. В военное время провести выборы нового лидера, как полагается по конституции, через специальную ассамблею из 88 аятолл вряд ли возможно, и в краткосрочной перспективе за реальную власть в Иране будут сражаться разные группы заинтересованных лиц — в первую очередь такие, как генералы Корпуса стражей исламской революции, многие из которых не только контролируют военный аппарат, но и захватили главные рычаги экономики.

Вторая мина, заложенная аятоллой Хомейни под исламским режимом, — требование проводить политический курс ради идейных целей, принося в жертву и экономику, и социальные потребности страны. Цели эти — «исламская революция», которую хомейнистский режим понимал как распространение влияния Ирана и шиитской формы ислама за пределами страны, а также уничтожение Израиля и борьба против его пособника на Ближнем Востоке — Соединенных Штатов.

Этот курс потерпел полное политическое поражение после краха иранских марионеток вроде ливанской «Хезболлы» и таких союзников, как сирийский режим аль-Асада. Теперь настал время поражения военного, и перспектива сохранения хотя бы внешней формы теократического государства становится все более призрачной, хотя о перевесе тех или иных социальных сил в борьбе элит за власть говорить рано.

Правящие богословы уже на следующий день после гибели Хаменеи показали, что могут вывести на траурные митинги сотни тысяч сторонников: явку обеспечивали и местные мечети, и силы подавления протестов. Эта послушная масса, однако, может поредеть и перестанет быть столь безропотной, если доверие к властям будет подорвано экономическими тяготами и проблемами военного времени.

За противниками режима — менее многочисленные, но политически более активные слои образованной молодежи и грамотные горожане. Это также и колоссальная по численности и влиянию иранская диаспора за границей. Способность этих людей организоваться, координировать действия и в конце концов создать альтернативу исламской власти еще нужно доказать. Единства у них нет ни в лозунгах, ни в представлении о будущем государственном устройстве Ирана.

За рубежом на роль ведущей политической силы и, возможно, государственной власти претендуют две враждующие группировки.

Во-первых, сторонники восстановления монархии во главе с сыном свергнутого в 1979 году шаха Резой Пехлеви. До недавнего времени наследный принц политикой не занимался, но волна монархических настроений во время социальных протестов в Иране заставила его попытаться сыграть роль если не организатора сопротивления, то координатора или просто символа для массового движения. В его пользу работает идеализированное представление молодых иранцев о шахском периоде истории и ненависть к тем, кто привел к власти хомейнистов — то есть к левацким прокоммунистическим организациям и муллам.

Во-вторых, заграничный противник нынешней теократии — «исламо-марксистская» Организация моджахедов иранского народа и ее Национальный совет сопротивления. Эти деятели уже объявили, что формируют правительство в изгнании. Проблема в том, что в Иране у моджахедов вполне обоснованно сложилась репутация террористов, за которыми тянется кровавый след преступлений на национальных окраинах страны в начале 1980-х годов.

В эти дни невозможно представить появление в Иране переходного правительства, которое сумело бы организовать и провести референдум о будущем государственном устройстве в противовес режиму хомейнистов. Условием для успешной работы такого правительства остается переход на его сторону «человека с ружьем» — вооруженных сил и сил охраны порядка. До сих пор дезертирство рядового состава и переход офицеров на сторону монархистов не приобрели широких масштабов, но положение может измениться под ударами США и Израиля.

Сейчас наиболее вероятным сценарием перемен во власти в Иране можно считать переворот во главе с группой офицеров, способных мобилизовать поддержку значительной части военных и создать по всему Ирану сеть контролируемых ими структур. Ни заграничные монархисты, ни моджахеды, ни университетская молодёжь, скандирующая острые лозунги, на захват реальной власти и свержение теократов претендовать не могут.