Ему было 52, ей 17.
Он был знаменитый на весь русский Шанхай шансонье.
Она сошла с ума, хоть мама была против.
Но он увез их с мамой в 43-м от воюющих японцев в Москву.
Наивная искренность его была неповторима. И когда, исполненный патриотизма, Вертинский грозился зарвавшейся Англии («Ну что ж, наше дело предупредить. Если будет война,.. через некоторое время от нее вообще ничего не останется! Кроме английского языка и Шекспира»). И когда из последних сил зарабатывал на подмосковную дачу для любимой семьи, мечтая завести корову (в крайнем случае, козу). И когда писал беспрерывные письма своей юной любимой, и когда посвящал ей такие вот строки: «...Я понял. За все мученья, За то, что искал и ждал, — Как белую птицу Спасенья Господь мне ее послал...»
Лидия Владимировна, дочь грузина Циргвавы, обожала мужа и не смела обращаться, как он просил — «Сандро». Только — «Александр Николаевич». Он любил называть себя ее «кавказским пленником». Она окончила Суриковский институт, работала художницей на полиграфкомбинате, сыграла холодых неземных злодеек в сказочных фильмах («Садко», «Дон Кихот», «Королевство кривых зеркал» и др.).
В 57-м году Александр Вертинский умер. Замуж Лидия Вертинская больше не вышла — не было и мысли о том, что кто-то может занять Его место. Свою книгу воспоминаний она назвала: «Синяя птица любви». Письма мужа перечитывала всю жизнь. Думала — кому, кроме нее, они будут нужны. И сомневалась: а вдруг — кому-то нужны? Ведь так больше не чувствуют, не любят, языком таким не говорят... Она прожила на свете 90 лет.
(с) Игорь Вирабов, Российская газета.
Письма Александра Вертинского жене
пятница, 17 мая 1940 г.
Наконец утром мне подали Ваше письмо, и все мои ночные страхи развеялись, как дым... Да, совершенно ясно, что мое настроение находится в концах Ваших тонких пальцев. Как у Блока:
"Ты, держащая море и сушу
неподвижно тонкой рукой!”
А за пессимизм моего вчерашнего письма Вы, пожалуйста, не сердитесь, моя маленькая повелительница! Помните, что сказал мне на грузинском балу один человек? «Вертинский, вы - Кавказский пленник!» А с пленниками надо хорошо обращаться! Все эти дни я нервничал из-за Вашего молчания и плохо себя вел. Пил много. Теперь я успокоился... Я Вас обожаю, моя маленькая грузинка!
Суббота, ночью
Любимая моя! Я думал о том, что если бы Вас не было, то не стоило бы мне жить на свете!
19-е, ночью, дома
...Не пугайте меня «загадочностью» Вашей натуры. Замками и старой мебелью... Где я Вам ее достану? Напрокат не дают. А купить не на что. Мы с вами устроим счастье и без этого, с завтрашнего дня начинаю откладывать деньги на замок и мебель.
Интересно, почем теперь замки?
Маленькая, любименькая, тоненькая, зелененькая, холодненькая. Я Вас ОБОЖАЮ! Несмотря на протест Грузинского Общества и ближайших родственников.
Ваш несчастный Сандро.
---------
...Я вчера рассмотрел немного Ваше лицо. Оно, конечно, красивое, но самое главное, что эта красота духовная. Точно оно освещено изнутри каким-то мягким светом. Вы еще чем-то будете потому, что у Вас лицо артиста... Я бесконечно рад тому, что у Вас такое лицо, а не «бьюти-парлер». Вы похожи на маленького непокорного ангеленка, которого обидели и который никогда этого не простит.... И какое ужасное горе постигнет меня, если Вас у меня отнимут.
Р.S. Поклянитесь мне, что Вы меня никогда не променяете ни на кого и что будете ждать меня до конца!
---------
...Все это слишком чудесно, чтобы быть правдой. ...Куда девать эту большую радость, это непостижимое и единственное счастье? Верить ли мне в него? Вы еще так молоды. Быть может, через неделю Вы забудете обо мне? И легким шагом, как сон, как мечта, в мою жизнь, спокойно и уверенно (тогда, в баре Ренессанса) вошла длинноногая, зеленоглазая девочка, и взяли меня за руку, и сказали: Вы мой! Я испугался, но поверил. И сразу все остальное стало ненужным и неинтересным. Правда ли это? Может быть, я проснусь, и все это окажется сном?
Подумайте об этом еще раз! Одно я знаю наверное - если бы когда-нибудь Вы стали моей женой - это было бы таким огромным счастьем, которого, вероятно, не выдержало бы мое усталое сердце...
Понедельник, 20 мая 1940 г.
---------
Лилочка!
Я вчера пел в «Лайсеуме» и простудился. На сцене такой сквозняк, что меня прохватило, и я не могу даже повернуть шею. Простудился нерв. Вот я теперь несчастный. Наверное, скоро умру. А песни останутся девочкам. А больше у меня ничего нет. Только два Ваших рисуночка.
На могилу приносите только ландыши, а то я другие цветы не так люблю. Почему я не пошел в зубные врачи? Жил бы да жил себе! А актеры все умирают на чужой счет, по подписке. Я тоже умру по подписке. Так мне и надо.
Что Вы делаете? Я уже два письма Вам написал. Когда я Вас увижу? Я уже «скакучился» по Вас, как говорила одна маленькая девочка. А когда я получу письмо от Вас -- положите в него побольше нежных слов, чтоб мне на душе стало теплее. Вы мне прищемили сердце своим каблучком. Мне уже нравится писать Вам письма... Вошел во вкус.
А что мама? Хотел послать Вам цветов, так магазины не хотят везти за мост. Вот куда Вы забрались!
Целую Ваши тоненькие, холодные и усталые пальчики.
И очень грустно вздыхаю. Ах!
P.S. Но от этого еще никто не умер!
Понедельник, 20 мая 1940 г.
---------
В Вашем «длинном» письме, моя радость, Вы спрашиваете о разных вещах. Вы спрашиваете, во-первых, о глазе. С глазом хорошо. Я его натер чесноком, как Вы сказали. Утром мне стало легче. Потом насчет «девочки из бара». Да. Она мне нравилась. Ровно столько времени, сколько может нравиться какая-нибудь вещь в витрине магазина. Пока Вы не войдете в магазин, не возьмете это в руки и не убедитесь, что это «гнилой товар».
Она мне нравилась, поскольку я ее не знал. Потом я увидел, что она грубая, невоспитанная и «вульгарная девочка для матросов». Вот и все. У меня с ней ничего не было. Просто я «вообразил» себе ее!.. А потом убедился, что она ничего не стоит.
И вообще для дальнейших Ваших «сомнений» во мне я рекомендую Вам те слова, которые я сказал Вам в машине вчера: «Сколько бы ни было в моей жизни «встреч» -- счастья у меня никогда не было!»
Счастье -- это Вы. И только Вы!
Если Вы будете когда-нибудь моим счастьем!
Счастье приходит -- потом! Поздно! С большим опозданием. Когда человек уже перестает в него верить. Оно может показаться и исчезнуть! Это тоже бывает.
Зачем Вам думать о том, что было до Вас, когда до Вас ничего не было!..
Вы -- моя первая любовь!
Маленький, зеленоглазый ангел, упавший с неба в мою печальную жизнь. Первый и последний. Не спрашивайте ни о чем.
Ничего не было. Ничего. До ужаса ничего. Был обман. Подделки. Фальшь. Суррогат. Пародия.
А теперь Вы. И только Вы -- Лила.
Моя чудесная светлая девочка.
Моя невеста.
Моя любовь.
Сандро
20 мая. Продолжение письма
Уже по моему отношению к Вам Вы можете видеть, как я встревожен, обрадован и испуган этим счастьем, которое еще далеко не мое, которое еще только показалось и может также внезапно исчезнуть, как и появилось.
Разве это похоже на то, что было в моей жизни до Вас? Верьте мне.
Счастье? К счастью надо красться,
Зубы сжав и притушив огни...
Потому что знает, знает счастье,
Что всегда гоняются за ним!
Вас -- маленькую, нежную, неопытную и доверчивую -- я никогда не обижу! Всякий удар по Вас будет ударом по мне! По самому себе.
Запомните это.
Благодарю Вас за то, что Вы есть. Что Вы существуете.
Что проявляете какой-то интерес ко мне и моей жизни.
Помните, я Вам говорил: «Кроме Вас у меня ничего нет!»
Ничего...
Ничего.
S.
Ничего, что ты любишь других...
Предо мной -- золотой аналой
И со мной сероглазый жених!
Одна из Ваших фраз больно уколола меня. Помните? Вы сказали: «Сандро, у меня к Вам «материнские чувства». Но это понятно, что «материнские», или «дочеринские», или «сестринские» -- «вегетарианские», так сказать. Потому что других и не может быть. Чувства -- настоящие -- начинаются там, где начинается «физическая земная» любовь. Вот тогда Вы станете моей женой и из девушки превратитесь в женщину -- вот там и начнутся иные чувства, а пока...
Спокойной ночи.
Сандро
Четверг, 13 июня 1940 г.
Сегодня думал о Вас...
О Вас -- «вообще», о Вашей дружбе со мной.
Я думал о том, надолго ли хватит Вашего «Сопротивления»?
Сколько времени еще будет стоять Ваша тоненькая дорогая фигурка под «ураганным обстрелом» -- моих врагов?
Насколько Вас хватит? Не знаю.
Одно можно сказать наверное: Вы -- героически защищаете Вашу идею! Идею, которая, конечно, Вам не под силу. Потому что трудно и тяжело быть на стороне того, кого от злобы и зависти, от ничтожества и бессилия ненавидят, завидуют, забрасывают грязью и кому с проклятьями покоряются!
Иногда мне кажется, что стоит мне только на секунду закрыть глаза, только на минуту устать... И меня разорвут... Как укротителя в клетке разрывают львы... Его собственные львы... которые подчинялись ему, ходили по канату...
И, конечно, Ваше мужество Вы черпаете только в Вашем грузинском происхождении.
Трудно, долго и не нужно говорить о том, за что меня ненавидят люди. За успех, за славу, за иронию, за «высший ум» -- интуицию, за «божественное» происхождение, за презрение, за широту души, за искренность, за бессмысленную и прекрасную расточительность, за «самосожжение» с улыбкой на устах...
За все то, на что они не способны! За то, что я не похож на них! И странно, грустно и больно, что Ваша мама -- чудесная мама, потому что какой же должна быть у такой изумительной девочки, как Вы? Странно, что она, не зная, не спрашивая, не интересуясь совершенно мной, уверенно и твердо становится в оппозицию мне, видит во мне врага -- какого-то зверя и похитителя, который посягает на ея дочь и который ей ненавистен до конца?!
А я -- добрый, простой, щедрый и ласковый и... несчастный... потому что счастья у меня нет. Несмотря на весь успех! Вот и все.
Sandro
---------
«6 сент. 1940.
Моя дорогая Лилочка!
Я страшно обрадовался Вашему письму. Мне так приятно, что Вы у меня умница. Умница потому, что не долго дулись. Правда, „письмишко” короткое и „прохладное”, но лучше что-нибудь, чем ничего. Я так ждал его и так боялся, что его не будет. Это было бы ужасно — поссориться серьезно! Спасибо, душенька, спасибо, умница, что Вы умеете стать выше мелких ссор! А все это у меня от нервов. Конечно, люди очень треплют мои нервы, и я иногда дрожу от непонятной и беспричинной душевной боли. Я хочу, чтобы Вы поняли меня. Вы для меня — самое дорогое, самое любимое, самое светлое, что есть в моей жизни. Я Вам верю как Богу. Одной только Вам, на всем белом свете. И, конечно, каждое Ваше слово для меня дорого, значительно и свято. И вот когда Вы бываете со мной резки в жизни или в письмах, то на меня это производит настолько сильное впечатление, что я теряю контроль и прихожу в бешенство.
Вы — моя любовь. Вы — ангел. Вы — невеста! Все, что вы сказали, — закон. Все, что Вы делаете, — свято. На Вас нет критики! Вы вне закона и над ним. Выше Вас ничего нет!
Так я принимаю Вас. Вы даже не женщина. Потому что я как-то не думал никогда об этом. Вы — самая красивая на свете. Самая нежная, самая чистая. И поэтому я так остро принимаю каждую Вашу резкость. Вы должны приносить радость. Только радость. И все должно быть для Вас, даже мое искусство. Даже мои песни и вся моя жизнь. Помните, что Вы — мое „Спасенье”, что Вас послал Бог, и не обижайте меня, „усталого и замученного”. Меня и так терзают люди. А Вы — спасенье от них. Единственная награда за все.
Благодарю Вас. За письмо. За доброту. За верность. Ваш. Всегда Ваш. Навсегда Ваш.
Сандро
P. S. Пожалуйста, прочтите письмо несколько раз и подумайте над каждой фразой, а то Вы быстро прочитаете и не поймете главного — моей любви».
«8 декабря 1956 года.
Дорогая Лиличка, и Пекуля, и Муничка, и Лапочка! И „Птица Феникс”, и... наконец, „Герцогиня”!
Недостаток ласковых слов в наших отношениях — это тоже результат нашей серой собачьей жизни, где любовь и нежность — не в фаворе, где человеческие нежные, глубокие чувства, вечные чувства — Ромео и Джульетты, Фауста и Маргариты, Тристана и Изольды — нечто чуждое, „ископаемое”, с которыми знакомятся только по книжкам, и только для того, чтобы не показаться окончательными дураками и невеждами.
И мы уже привыкли стесняться. Иногда мне очень хочется написать тебе все то ласковое и нежное, что у меня есть в душе к тебе, моей первой и настоящей любви, матери моих чудесных детей... Но разве это все напишешь?..»
Старомодный романс (Посвящён Лиде)
Музыка Александра Вертинского
По стихам неизвестного автора,
переделан для Л. В.
Ты смотри, никому не рассказывай,
Как люблю я тебя, ангел мой,
Как тебя, в твоём платьице газовом
По ночам провожаю домой.
Как, глядя в твои очи зелёные,
Я весь мир забываю, любя,
Как в осенние ночи бессонные
Я тоскую один без тебя!
Никогда мы уже не расстанемся,
Нас никто не разлучит с тобой.
Только в сердце навеки останется
Эта память о злобе людской.
Только людям молчи, что ты нежная,
Что ты любишь меня одного,
Что из нашего счастья безбрежного
Не отнимут они ничего.
Всё пройдет, как проходит ненастие,
Будут радости полны года,
Мы с тобой сохраним наше счастие.
Знай, любовь побеждает всегда.
Будь спокойна, моя ясноглазая,
Об одном только помни всегда:
Никому про любовь не рассказывай,
Никому, ничего, никогда!..
1940
Лидия ВЕРТИНСКАЯ: «Я до сих пор перечитываю письма мужа»
...Судьба этой женщины была полна невзгод и лишений, но жизнь подарила ей главное - любовь, какая редко встречается. Певец, музыкант, поэт Александр Вертинский не уставал признаваться жене в пылких чувствах, посвящал ей песни.
Как признается Лидия Владимировна, ее мысленный диалог с мужем продолжается и спустя более полувека после его смерти. Сегодня она уединенно живет на даче. Мы общались с ней, когда вышла книга с письмами Вертинского.
» Кликните сюда для просмотра оффтоп текста.. «
...Судьба этой женщины была полна невзгод и лишений, но жизнь подарила ей главное - любовь, какая редко встречается. Певец, музыкант, поэт Александр Вертинский не уставал признаваться жене в пылких чувствах, посвящал ей песни.
Как признается Лидия Владимировна, ее мысленный диалог с мужем продолжается и спустя более полувека после его смерти. Сегодня она уединенно живет на даче. Мы общались с ней, когда вышла книга с письмами Вертинского.
Знакомство
- Александр Николаевич часто писал письма мне, потом, когда росли дочки, и им тоже, - рассказала Лидия Владимировна. - Эти письма я берегла, перечитывала. Не думала, что их опубликуем, они очень личные. Но потом поняла, что тут остались его душа, его мысли. Они не должны принадлежать мне одной.
- Как вы познакомились?
- Это было в Шанхае в 1940-м. Я работала в солидной пароходной конторе. Мне было 17 лет. Вертинский уже был очень знаменит. Но из-за разницы в возрасте моя мама была против наших встреч. Она предвидела многое, в том числе и мое вдовство. Но любовь была сильнее всего.
Мечтал купить козу
После нескольких лет в Шанхае семья вернулась на Родину, Вертинский гастролировал, давал благотворительные концерты, общался с друзьями. И, как рассказывает Вертинская, его везде просили спеть. Он шутил: когда приглашают в гости зубного врача, его же не просят ставить пломбы!
Власть так и не признала певца.
- Самое душещипательное из папиных писем - я просто плачу, когда его читаю, - письмо к министру культуры, когда отец с обидой спрашивает, почему нет его афиш, не издают его пластинок, ведь он вернулся на любимую Родину! - рассказала «КП» дочь Марианна Вертинская.
«Мне много лет. Как дочки вырастут? Доживу ли я до этого? Как их обеспечить? Все это мучает меня», - писал он жене. Когда незадолго до смерти певец с трудом накопил на покупку козы, радовался как дитя, наивно полагая, что теперь семья не останется без молока. Кстати, его любимым блюдом были вареники с вишней. Позже их научилась готовить дочь Настя. И передала бабушкин рецепт в ресторан своего сына «Вертинский».
Последний концерт
Лидия Вертинская вспоминает:
«...Мы созвонились с Никулиными и пошли ужинать в ВТО. Играл оркестр, и мой муж пригласил меня танцевать. На следующий день он уехал в Ленинград. Это был последний наш танец и последний вечер, когда я видела Вертинского живым.
...Где-то после десятой или двенадцатой песни кто-то робко попросил: «Прощальный ужин»! Вертинский сделал вид, что не расслышал, и стал петь что-то другое. Просьба повторилась. Наконец... к Вертинскому с места обратился Царев и поставленным голосом сказал: «Прощальный ужин!» Лукаво взглянув на часы, Вертинский... серьезно ответил: «Есть на ночь вредно». Грянул хохот. Но догадливый Брохес - партнер Вертинского - уже взял первые аккорды. Так в последний раз был исполнен один из самых знаменитых романсов Вертинского...»
Строки любви
Пятница, 17 мая 1940 г.
Наконец утром мне подали Ваше письмо, и все мои ночные страхи развеялись, как дым... Да, совершенно ясно, что мое настроение находится в концах Ваших тонких пальцев... Помните, что сказал мне на грузинском балу один человек? «Вертинский, вы - Кавказский пленник!» А с пленниками надо хорошо обращаться! Все эти дни я нервничал из-за Вашего молчания и плохо себя вел. Пил много. Теперь я успокоился... Я Вас обожаю, моя маленькая грузинка!
Суббота, ночью
Любимая моя! Я думал о том, что если бы Вас не было, то не стоило бы мне жить на свете!
19-е, ночью, дома
...Не пугайте меня «загадочностью» Вашей натуры. Замками и старой мебелью... Где я Вам ее достану? Напрокат не дают. А купить не на что. Мы с вами устроим счастье и без этого, с завтрашнего дня начинаю откладывать деньги на замок и мебель.
Интересно, почем теперь замки?
Маленькая, любименькая, тоненькая, зелененькая, холодненькая. Я Вас ОБОЖАЮ! Несмотря на протест Грузинского Общества и ближайших родственников.
Ваш несчастный Сандро.
...Я вчера рассмотрел немного Ваше лицо. Оно, конечно, красивое, но самое главное, что эта красота духовная. Точно оно освещено изнутри каким-то мягким светом. Вы еще чем-то будете потому, что у Вас лицо артиста... Я бесконечно рад тому, что у Вас такое лицо, а не «бьюти-парлер». Вы похожи на маленького непокорного ангеленка, которого обидели и который никогда этого не простит.... И какое ужасное горе постигнет меня, если Вас у меня отнимут.
Р.S. Поклянитесь мне, что Вы меня никогда не променяете ни на кого и что будете ждать меня до конца!
...Все это слишком чудесно, чтобы быть правдой. ...Куда девать эту большую радость, это непостижимое и единственное счастье? Верить ли мне в него? Вы еще так молоды. Быть может, через неделю Вы забудете обо мне? И легким шагом, как сон, как мечта, в мою жизнь, спокойно и уверенно (тогда, в баре Ренессанса) вошла длинноногая, зеленоглазая девочка, и взяли меня за руку, и сказали: Вы мой! Я испугался, но поверил. И сразу все остальное стало ненужным и неинтересным. Правда ли это? Может быть, я проснусь, и все это окажется сном?
Подумайте об этом еще раз! Одно я знаю наверное - если бы когда-нибудь Вы стали моей женой - это было бы таким огромным счастьем, которого, вероятно, не выдержало бы мое усталое сердце...
Понедельник, 20 мая 1940 г.
...Для дальнейших Ваших «сомнений» во мне я рекомендую Вам те слова, которые я сказал Вам в машине вчера:
Сколько бы ни было в моей жизни «встреч» - счастья у меня никогда не было!
Счастье - это Вы. И только Вы!
Если Вы будете когда-нибудь моим счастьем!
...Зачем Вам думать о том, что было до Вас, когда до Вас ничего не было!..
Вы - моя первая любовь!
...Не спрашивайте ни о чем. Ничего не было. Ничего. До ужаса ничего. Был обман. Подделки. Фальшь. Суррогат. Пародия.
А теперь Вы. И только Вы - Лила.
Моя чудесная светлая девочка.
Моя невеста.
Моя любовь.
Баку, 9 августа 1944 г.
Моя маленькая дорогая Пекочка!*
Вчера был только первый концерт, и мне еще тут сидеть до 19-го, а я уже так соскучился по тебе и Бибоньке, что считаю дни и часы. Концерт прошел блестяще. Публика принимает меня как в Москве — восторженно. Летняя площадка чудесная, но без крыши, и пою я на эстраде прямо на воздухе. На¬роду уйма. Со сцены не дают уйти. Народный артист Азер¬байджана, самый знаменитый здесь тенор Бюль-Бюль при¬слал мне огромную корзину цветов. Из-за билетов чуть не до драки доходят. Голос у меня звучит как никогда хорошо и чи¬сто.
Номер в Интуристе у меня роскошный, апартамент из 2-х комнат с ванной и передней. Погода прохладная, окна выхо¬дят прямо на море, и дует чудесно. Как в Боржоме. Жары ни¬какой. Я жалею, что не взял тебя с собой, ты бы тут хорошо отдохнула. Кормят меня великолепно, как даже в «Метропо¬ле» не кормили. И все это по государственным ценам, очень дешево. Администратор очень солидный, скромный человек, и мне нравится.
У Мишки** тоже маленький, но прекрасный номер с ван¬ной. Отель люкс шикарней московских, чистота ослепитель¬ная. Одно плохо — знакомых нет, и мы с Мишкой скучаем ужасно, да еще мух миллион. Не дают жить. Карточки будут сегодня отоварены. Боюсь, что меня отсюда пошлют в Гроз¬ный. Был представитель и поехал в Тбилиси уговаривать Сулханишвили. Но я буду отбиваться изо всех сил. В день вы¬езда или раньше — дам тебе телеграмму — приезжай в Тби¬лиси. Сейчас звонил полпред Туркмении (Асхабад и другие города). Умоляет хоть на три концерта. Я его направил к Сул¬ханишвили. В общем, меня не хватает.
Ну, целую тебя крепко-крепко и Бибиньку мою любимую. Да хранит вас Господь. Скоро увидимся.
Твой муж и Бибин папа А. Вертинский
Р.S. Привет Лидии Павловне***.
* Почему Пека? В Харбине издавалось немало газет и журналов на русском языке, в том числе журнал под названием «Рубеж», выходивший еженедельно. Журнал был популярен, потому что прекрасно иллюстри¬ровался и в каждом номере на последней странице публиковались кари¬катуры талантливой художницы под псевдонимом «Вита». Серия рисунков шла из номера в номер под названием: «Лошадка Пека, которая не глупее человека». Эта лошадка Пека была умна, находчива и часто выру¬чала своего незадачливого хозяина из разных бед и неприятных, затруд¬нительных ситуаций. Харбинский читатель с удовольствием следил за похождениями Пеки. Вертинский шутливо считал, что моя смекалка та¬кая же выдающаяся, как сообразительность лошадки Пеки, и потому ча¬сто называл меня Пекой.
** Михаил Брохес, аккомпаниатор А.Н. Вертинского.
*** Лидия Павловна — моя мама.
Ростов, 21 сентября 1944 г. Моя маленькая Пека!
Я начинаю скучать по вас с Биби на следующий день отъезда. Вот уже второй день, как я не нахожу себе места и считаю дни, когда вернусь домой.
Поездка была малоприятной. Начать с того, что вагона Персона в Минводах не оказалось. Какая-то девица на стан¬ции забыла передать его депешу своему начальнику, поэтому мы мокли под дождем 2 часа на перроне, пока вагон отыски¬вали и прицепили. Мы ушли из Минвод с опозданием на 15 минут. Вагон оказался третьего класса, холодный. Без света, с разбитыми окнами... Мы согревались коньяком и заснули на твердых деревянных скамьях, дрожа от холода. Утром бы¬ло лучше, и стало вообще теплее. В 2 ч. дня мы были в Росто¬ве. Полгорода вообще уничтожено, в остальной половине очень приятные улицы и дома, и напоминают старый Ростов.
Концерт был вчера и прошел блестяще, пожалуй, лучше, чем во всех городах. Публика прямо ревела от восторга. Было все начальство и много больших железнодорожников. Д.М. говорит, что, может, ему удастся выхлопотать вагон от Росто¬ва до Москвы. Тогда мы сможем взять с собой продуктов на целую зиму.
Мишка спит все время, в пижаме с утра до вечера. Отдыха¬ет от отдыха.
Пел я в черном смокинге, но в закрытом театре мне было жарковато. В дороге ели чудесные дыни — такие, которых ты никогда не ела — ароматные, как ананас, и сладкие, как мед. Арбузы тоже.
Как моя Бибонька? О папе вспоминает? А я все время ду¬маю о вас, мои дорогие, и скучаю невероятно.
Напиши мне в Сочи по адресу: «Сочи. До востребования. Д.М. Персону для Вертинского».
Ну, целую тебя крепко, моя дорогая Пекуличка-женуличка, береги себя и Биби, чтобы она не упала на лестнице или не схватила электрическую печку. Скоро приеду.
Да хранит вас Господь Бог.
Ваш муж и папа А. Вертинский
29 сентября 1944 г.
Дорогая моя женуличка Пека!
Надоело мне жить без вас ужасно. Ну что это за жизнь? Ни Пеки! Ни Бибци! Скучно. Пошли бы сейчас гулять. Я бы взял Бибулю на шею... Тоска. Но уже, слава Богу, все заканчивает¬ся. Осталось три концерта, и мы уезжаем. 2-го утром я уже буду сидеть в поезде на Сочи. В Сочи пробудем только три дня, 4-е, 5-е и 6-е. Седьмого утром — выедем и 8-го будем в Кисловодске вечером. Часов в 5—7 веч. Дома целый месяц. А потом Персон хочет, чтобы я спел еще три города — Ма¬хачкала, Грозный и Орджоникидзе. Говорят, что нельзя их из¬бежать, потому что начнутся телеграммы в Москву и т. д.
После этого — в Москву. Концерты здесь проходят хоро¬шо. Аншлаги и овации. Даже цветы! Но тоска смертельная. Кормят нас хорошо. Хозяйка делает такой раковый суп, что я решил остановиться на обратном пути здесь, чтобы угостить Пеку этим супом.
Вчера приехали Флиеры (они едут в Москву) и с ними... Да¬вид Гутман. Он устроил свой театр на три месяца в Тбилиси и едет на 5 дней в Москву, а потом приедет к нам в Кисло¬водск, привезет твой пояс и мне сигарет и погостит у нас не¬сколько дней. Он поправился и помолодел. Милочка с ним, но я ее не видел — она осталась в вагоне. Он говорит, что Осипов нагло ведет себя и дурно говорит обо мне. Карточки лимита он отоварил, и Давид хотел их взять, чтобы привезти нам, но так и не мог добиться у него их. Он обещал их привез¬ти на вокзал и не привез. Наглец большой. Его надо гнать вон. Я даже на порог дома своего его не пущу. Грязный жулик!
В Сочи куплю фруктов. А здесь на базаре почти ничего нет. Карточки нам отоварили и вино дали, и коньяку, и папирос. Мои сигареты кончились, и я с отчаянием курю папиросы «Кремль», которые мне тут дали. Были два концерта — и все. Купил Биби куклу, но неважную. Паяца. Тебе купил помадки. И все. Рыбы тут тоже нет хорошей.
Ну, целую тебя, моя маленькая, крепко-крепко. Ты у меня любимая и дорогая женуличка. Бибиньку целую в мордочку и нового Беби мысленно. Скоро приеду. Привет Л.П.
Ваш папа и муж А. Вертинский
Москва, 20 декабря 1944 г.*
Дорогая Пекочка!
Как ты себя чувствуешь? Как выглядит доченька? Как моло¬ко? Сегодня звонил Тамаре начет кроватки для Настеньки **. Она обещает устроить.
Вчера пел концерт с огромным успехом. Это для раненых актеров ВГКО. Они были так благодарны мне за это и поднес¬ли корзину чудных фруктов с бутылкой шампанского от Ели¬сеева. Часть этих фруктов я через маму посылаю тебе. Кара¬мель тоже от меня. Бибинька вчера вечером звала все время маму. Она хорошо себя ведет и гуляла вчера два часа и сего¬дня няня ее повезла на улицу.
Мы все уже по тебе скучаем. Меня весь город поздравляет, целые дни звонки.
Напиши, если что-нибудь захочешь. Завтра приеду к тебе. Биби тебя целует.
Твой любящий муж, Бибин и Настенькин папа САШЕНЬКА
* Письмо в роддом, где я 19 декабря родила нашу вторую дочь Настеньку.
** Однажды, вспоминая свои детские годы, Александр Николаевич расска¬зал мне, что, будучи мальчиком, был влюблен в девочку, дочь станционного смотрителя, которую звали Настенькой, и о том, какая прелестная она была. Вот я и решила доставить моему мужу полную радость и на¬звать нашу вторую дочь Анастасией, Настенькой.
Харьков, 11 августа 1945 г. Лиличка дорогая!
Посылаю вам яблок, груш, помидоров, абрикосиков и зелено¬го перцу. Только что ходил на базар и вернулся красным как вареный рак. Стыдно сегодня с таким лицом петь концерт. Ну, тащились мы с этим поездом невыносимо долго. В Харь¬ков он пришел только в 5 утра. Мишка болен насморком, из него льет как из ведра, и он мнительный как все евреи — ставит себе в задницу градусник каждые пять минут. Я ему дал аспирину и вылечил его.
Вчера был первый концерт в опере. Принимали с треском, воем и воплями, которые этот театр никогда не слышал! Сло¬вом, на ура! Сегодня второй, а завтра — третий. После этого еще три. Потом лечу самолетом в Киев. Тут спокойные «Ду¬гласы» и езды 1 ч. 40 м. А поездом 26 часов. Но не исключена возможность, что я еще останусь здесь.
Переделанную песенку закончил и вчера попробовал на концерте. Никто не аплодировал. Не хотят ничего слушать о войне. Зато все остальные — на ура!
Эту корзинку берет дама, едущая в Москву. Там ее встретит Киселевский (администратор Украины) и позвонит Успен¬скому. А он доставит вам. Как мои писенята? Скучаю по вас всем ужасно.
Жара стоит страшная, а приехал в дождь, который лил от Москвы не переставая.
Адрес мой: Харьков, гостиница «Интурист», улица Сверд¬лова. Давай молнию. Дойдет. Если будешь в городе, конечно. В Киев пиши: Киев, Филармония, Вертинскому.
Целую вас крепко и нежно, мои дорогие. Привет маме, Милочке, Гутману и хозяевам.
Саша
(Из книги Л. Вертинской «Синяя птица любви»).
