А хочешь, я выучусь шить?
А может, и вышивать?
А хочешь, я выучусь жить,
И будем жить-поживать?
Уедем отсюда прочь,
Оставим здесь свою тень,
И ночь у нас будет ночь,
И день у нас будет день.

Живут на земле
Существа неземной красоты.
Я думаю,
Ты догадался,
Что это - КОТЫ.
(Да, кошки -
Хорошее слово, научное слово,
Но ты,
Читатель,
Забудь это слово
И помни лишь слово КОТЫ!)

по моему слову, пост №201

Вечер. Зима. И серая кошка
Сидит у порога дверей...
И смотрит печально она на окошки,
Где множество ярких огней.
И помнит она, что когда-то могла
Сидеть там, в уюте, в тепле, у окна....
И вот так случилось... Вечер. Зима.
А серая кошка осталась одна.

По аллее проводят лошадок.
Длинны волны расчесанных грив.
О, пленительный город загадок,
Я печальна, тебя полюбив.

Странно вспомнить: душа тосковала,
Задыхалась в предсмертном бреду.
А теперь я игрушечной стала,
Как мой розовый друг какаду.

Грудь предчувствием боли не сжата,
Если хочешь, в глаза погляди.
Не люблю только час пред закатом,
Ветер с моря и слово "уйди".


опять путаница...

Я сошла с ума, о мальчик странный,
В среду, в три часа!
Уколола палец безымянный
Мне звенящая оса.

Я ее нечаянно прижала,
И, казалось, умерла она,
Но конец отравленного жала
Был острей веретена.

И зачем на ночь глядя взяла пяльцы —
Звездный луч иглой исколол пальцы,
Отравил кровь, а ты все не шел.
Паутина долго меж рам дрожала,
Там буравил тихо паук жалом
Сердца жертвы живой шелк.

Сомненья развеяны
Северным ветром,
И солнца уверенный луч
Нежданной удачей
В нарядном конверте
В окно мне
Блеснул из-за туч...

Но туманы уже по росе плелись,
Град прошел по полям и мечтам.
Для того, чтобы тучи рассеялись,
Парень нужен был именно там.

Шар луны под звездным абажуром
Озарял уснувший городок.
Шли, смеясь, по набережной хмурой
Парень со спортивною фигурой
И девчонка - хрупкий стебелек.

Видно, распалясь от разговора,
Парень, между прочим, рассказал,
Как однажды в бурю ради спора
Он морской залив переплывал

Еще о всходах молодых
Весенний грунт мечтать не смеет.
Из снега выкатив кадык,
Он берегом речным чернеет.

Заря, как клещ, впилась в залив,
И с мясом только вырвешь вечер
Из топи. Как плотолюбив
Простор на севере зловещем!

Он солнцем давится заглот
И тащит эту ношу по мху.
Он шлепает ее об лед
И рвет, как розовую семгу.

Прочь уходит злая стужа.
Дождик шлепает по лужам,
По аллее напрямик,
Как мальчишка - озорник.

Бьет чечетку на дорожке
И у папы на ладошке,
На скамейке во дворе,
На собачьей конуре.

Я бегу, топчу, скользя
По гаревой дорожке,-
Мне есть нельзя, мне пить нельзя,
Мне спать нельзя - ни крошки.

А может, я гулять хочу
У Гурьева Тимошки,-
Так нет: бегу, бегу, топчу
По гаревой дорожке.

Пока я хожу по весне,
Пока я топчу тротуары,
Пока еще вовсе не старый,
Душа не погаснет во мне.

Как давно я топчу, видно по каблуку.
Паутинку тоже пальцем не снять с чела.
То и приятно в громком кукареку,
что звучит как вчера.

Но и черной мысли толком не закрепить,
как на лоб упавшую косо прядь.
И уже ничего не сниться, чтоб меньше быть,
реже сбываться, не засорять

Торопись - тощий гриф над страною кружит!
Лес - обитель твою - по весне навести!
Слышишь - гулко земля под ногами дрожит?
Видишь - плотный туман над полями лежит? -
Это росы вскипают от ненависти!

Не торопись, последняя любовь...
Продлись подольше, осень золотая...
Я на тебя с надеждой уповаю...
Что ты придешь ко мне из прежних снов!

Не торопись, еще не выпал снег,
А ветер не расплел тугие косы...
Пусть осень будет длиться целый век,
А дождь омоет утренние слезы.

Если, путь пpоpубая отцовским мечом,
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жаpком бою испытал, что почем,-
Значит, нужные книги ты в детстве читал!

Если мяса с ножа
Ты не ел ни куска,
Если pуки сложа
Наблюдал свысока,
И в боpьбу не вступил
С подлецом, с палачом,-
Значит, в жизни ты был
Ни пpи чем, ни пpи чем!

Когда вступил я в свет, вступив в него, вопил,
Как рос, в младенчестве, влекомый к добру нраву,
Со плачем пременял младенческу забаву.
Растя, быв отроком, наукой мучим был.

Возрос, познал себя, влюблялся и любил
И часто я вкушал любовную отраву.
Я в мужестве хотел имети честь и славу,
Но тщанием тогда я их не получил.

Ходу, думушки резвые, ходу,
Слово, строченьки, милые, слово!
В первый раз получил я свободу
По указу от тридцать восьмого.
Знать бы мне, кто так долго мурыжил -
Отыгрался бы на подлеце,
Но родился и жил я и выжил,
Дом на Первой Мещанской в конце.

Итак, всё кончено. Я выжил.
Обмотки. В недрах вещмешка
Буханка. В тряпке соль. Я вышел,
Держась за притолку слегка.

Я приобрёл за две недели
Те утончённые черты,
Что, может быть, и в самом деле
Уже сильнее красоты.

Вот немного посидели,
А теперь похулиганим -
Что-то тихо, в самом деле,-
Думал Мао с Ляо Бянем,-
Чем еще уконтрапупишь
Мировую атмосферу:
Вот еще покажем крупный кукиш
США и СССРу!

А ты думал - я тоже такая,
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе странный подарок -
Мой заветный душистый платок.

«О господи, как совершенны
Дела твои,— думал больной,—
Постели, и люди, и стены,
Ночь смерти и город ночной.

Я принял снотворного дозу
И плачу, платок теребя.
О боже, волнения слезы
Мешают мне видеть тебя.

Мне сладко при свете неярком,
Чуть падающем на кровать,
Себя и свой жребий подарком
Бесценным твоим сознавать.

Час ночи, отгоняю сон
Всё нерешительней и реже...
Мужчина должен быть, как он -
Вот так же сладко неизбежен.
Чем дольше ум твердит: "Не спать",
Тем всё желаннее кровать...

Вот твой билет, вот твой вагон.
Все в лучшем виде одному тебе дано:
В цветном раю увидеть сон -
Трехвековое непрерывное кино.
Все позади, уже сняты
Все отпечатки, контрабанды не берем.
Как херувим стерилен ты,
А класс второй - не высший класс, зато с бельем.

По рыбам, по звёздам
Проносит шаланду:
Три грека в Одессу
Везут контрабанду.
На правом борту,
Что над пропастью вырос:
Янаки, Ставраки,
Папа Сатырос.
А ветер как гикнет,
Как мимо просвищет,
Как двинет барашком

Цыганских красок достигал,
Болел цингой и тайн не делал
Из черных дырок тростника
В краю воров и виноделов.

Забором крался конокрад,
Загаром крылся виноград,
Клевали кисти воробьи,
Кивали безрукавки чучел,

Но, шорох гроздий перебив,
Какой-то рокот мёр и мучил.

Там мрело море. Берега
Гремели, осыпался гравий.
Тошнило гребни изрыгать,
Барашки грязные играли.

И шквал за Шабо бушевал,
И выворачивал причалы.
В рассоле крепла бечева,
И шторма тошнота крепчала.

Раскатывался балкой гул,
Как баней шваркнутая шайка,
Как будто говорил Кагул
В ночах с очаковскою чайкой.

Тот же цвет мешков и груш,
Тот же цки, рикен, маваши,
Отжимания и в душ -
Улыбаемся и пашем.

Упускаю снова шанс
Стать успешной на диване,
Не могу найти баланс
И прийти к своей нирване

И найти себя в одном.
Всё тускнеет и бледнеет.
Я в отчаянии больном
И тошнит мне всё сильнее.

О тело! Прибежище страсти
мучительной и нестерпимой.
Мне страшно, поверь мне.
Мне хочется быть - не любимой,
Не жданной, не званной.
Страдать, ожидая ответа? -
Да ну вас в нирвану!
С приветом!

В жданной встрече затеплились свечи,
Поднимаются кубки с вином,
А былое, былое далече,
Промелькнуло несбыточным сном.

Утопаем в объятьях друг друга,
Но о том, что любили - молчим,
Комплименты, сонеты для слуха
Так обманчиво греют в ночи.

Душа застыла, тело затекло,
И мы молчим, как подставные пешки,
А в лобовое грязное стекло
Глядит и скалится позор кривой усмешке.

И если бы оковы разломать -
Тогда бы мы и горло перегрызли
Тому, кто догадался приковать
Нас узами цепей к хваленой жизни.

Затмили всех и вся черты,
Единственной, неповторимой,
Узами связаны мечты,
Воистину с боготворимой.

Пленен, волшебницей пленен
И это истина, не сказки,
И взглядом, взглядом опьянен,
Божественной зеленоглазки.

Ты меня поцелуем разбудишь,
Обнажённая моя зеленоглазка;
Чуть касаясь прекраснейшей грудью,
В полусонной пленительной ласке...
Вся в лучах восходящего солнца,
Восхитительным телом и тайной,
В изумрудных глазах, амазонка...

Мне говорила мама:
«Не надо делать, как я,
И тратить всю жизнь на зло и на грех
В доме «Восходящего Солнца».

Я б уехал опять в Орлеан
Носит кулон на цепочке,
Но поезд отнял ступню у меня
Оставив, лежать на дороге.

Но в Орлеане был старенький дом
С потертой надписью «Солнце»,
Где жило много безумных юнцов
Проклявших и Бога и Черта.

Переходит сразу он
В задний старенький вагон,
Где былые имена -
прединфарктные,
Где местам одна цена -
все плацкартные.

А четвертый - тот, что крайний, боковой,-
Так бежит - ни для чего, ни для кого:
То приблизится - мол, пятки оттопчу,
То отстанет, постоит - мол, так хочу.
Не проглотит первый лакомый кусок,
Не надеть второму лавровый венок,
Ну а третьему - ползти на запасные пути...

Гостьей я войду в твою обитель,
Упаковкой праздничной блестя.
Ты в руках моих, ведь ты - ценитель
Самых вкусных блюд и пития.
Я сегодня буду королевой,
Для тебя открою ресторан,
Стану я желанной, несравненной,
Я - лакомый кусочек твой, гурман!

Лишь по ночам, задавленная годами,
Смутной тревогой ночи, трудами дня,
вечным смиреньем, внезапными холодами, —
прежняя жизнь навзрыд кричит из меня.

Это душа хрипит из темницы плоти
нищим гурманом, сосланным в общепит,
голым ребенком, укрывшимся в грубом гроте…
Я понимаю всякого, кто храпит.

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Он поступил законам так противно,
На общество так явно поднял меч,
Что пользу можно б административно
Из неглиже из самого извлечь.
Я жертвую агентам по две гривны,
Чтобы его — но скрашиваю речь, —
Чтоб мысли там внушить ему иные.
Затем ура! Да здравствует Россия!»

Провели не длИнную
границу без застАвы
( зато администратИвную )
судЕбные пристАвы .

И содержи всё цЕленько
( её и "сопредЕльника ) .
Ну , ничего не из корЫсти ...
подАмся в ночь в контрабандИсты .

Довольный буржуа сидит в кругу зевак,

Фламандским животом расплющив зад мясистый.

Хорош его чубук, душист его табак:

Беспошлинный товар - навар контрабандиста.

Клубясь во много рукавов,
Он двинется, подобно дыму,
Из дыр эпохи роковой
В иной тупик непроходимый.
Он вырвется, курясь, из прорв
Судеб, расплющенных в лепёху,
И внуки скажут, как про торф,
Горит такого-то эпох.

Одуревшие от рвенья,
Рвались к месту преступленья
Люди плотного сложенья,
Засучивши рукава,-
Но не сделалось скандала:
Все кругом затанцевало -
Знать, скандала не желала
Предрассветная Москва.

Аромат весенний почудится,
Одуреют от солнца грачи,
Да и сердце пока не остудится,
Не погаснет пламя свечи.

Мысли-птицы из гнезд вырываются,
И черны, как следы на снегу,
Только блекнут и гаснут,сминаются -
Я о грустном писать не могу.

Ты пахнешь мёдом и живой водою.
Прозрачность твоих длинных пальцев
В объятиях чужой ладони
Должна гореть или сминаться.
Ты прячешь взгляд. Ребёнок- утро,
В густой листве сияньем тая,
Отрывисто слагает перламутрoм
Слова воспоминания о Рае...

Слагаю стих,
Который тих,
Но внутренне вполне железен, --
В надежде, что для остальных
Он может быть небесполезен.

Иначе как?
Иначе мрак.
И -- срам навязываться музам!
...Я думать ухожу в овраг
С неразрешимым этим грузом.

...Ну а потом, на Канатчиковой даче,
Где, к сожаленью, навязчивый сервис,
Я и в бреду все смотрел передачи,
Все заступался за Анджелу Дэвис.

Слышу: не плачь - все в порядке в тайге,
Выигран матч СССР-ФРГ,
Сто негодяев захвачены в плен,
И Магомаев поет в КВН.

Где ты был? Куда ты попал?
Так и в книжке Дефо
попугай-трепло лопотал —
только-то и всего.

И по улице-мостовой,
как во сне, подходит трамвай.
Толчея, фонарь на столбе.
«Негодяй, — бубнят, — негодяй!»
Не верти, давай, головой —
это, может быть, не тебе.

Только заинька
Был паинька:
Не мяукал
И не хрюкал -
Под капустою лежал,
По-заячьи лопотал
И зверюшек неразумных
Уговаривал:

"Кому велено чирикать -
Не мурлыкайте!
Кому велено мурлыкать -
Не чирикайте!
Не бывать вороне коровою,
Не летать лягушатам под облаком!"