Не любят коты, когда кто-то узнает,
Что жизней, всех девять, порой не хватает,
Как больно бывает - навылет и вычет,
Свернутся клубком и мурлычут, мурлычут..

Бывает порою, что солнца - не надо,
Не надо людей, и вина, шоколада,
Когда устаётся до всхлипа, до крика,
Но надо терпеть. И - дышать, и - мурлыкать.

Доверчивую Смерть вкруг пальца обернули -
Замешкалась она, забыв махнуть косой,-
Уже не догоняли нас и отставали пули...
Удастся ли умыться нам не кровью, а росой?
Пел ветер все печальнее и глуше,
Навылет Время ранено, досталось и Судьбе.
Ветра и кони, и тела и души
Убитых выносили на себе.

Оберните белоснежной простынею,
Расскажите о моих земных делах,
Подивитесь - кто со мной, кто не со мною,
Ведь не станут люди ложь бросать на прах...

Белым-белым по белесому раздолью
Растворяюсь, разбегаюсь в никуда.
Говорят, там нет ни радости, ни боли.
Посмотрю, и не останусь навсегда.

Сначала - доза алкоголя,
Но - чтоб не причинить вреда.
Сопротивленье - ерунда:
Пять суток - и сломалась воля,-
Сам медсестричку кличет: "Оля!.."
Он наш - и раз и навсегда.

Да он из ангелов из сущих,
Кто ж он - зятек?.. Ба! Вот те на!
Он - это сам глава непьющих,
Испробовавший вкус вина.

Мой отец алкоголиком не был,
Хоть и выпить считал - не грешно.
Хорошо было с водкой. И с хлебом
Не всегда было так хорошо.
Тридцать лет профсоюзных событий,
Ни прогулов, ни громких побед,
Восемь грамот, привод в вытрезвитель
И награда за выслугу лет.

Муру на блюде доедаю подчистую.
Глядите, люди, как я смело протестую!
Хоть я икаю, но твердею, как Спаситель,
И попадаю за идею в вытрезвитель.

Вот заиграла музыка для всех -
И стар и млад, приученный к порядку,
Всеобщую танцуют физзарядку,-
Но я - рублю сплеча, как дровосек:
Играют танго - я иду вприсядку.

Объявлен рыбный день - о чем грустим!
Хек с маслом в глотку - и молчим, как рыбы.
Не унывай: хек семге - побратим...
Наступит птичий день - мы полетим,
А упадем - так спирту на ушибы!

Все в порядке, все нормально,
если в сердце перебои,
и опять пусты карманы,
и ни с кем не делишь боли.
Все чудесно, все в порядке,
если карта снова бита...
Кто добился жизни сладкой,
тот живет без аппетита.

Вот акула и сердита:
Как ей жить без аппетита?
Аппетита нет в кармане,
Нет в шкафу и в чемодане.
Нет на полках, на плите,
В общем – нет его нигде!
А под крышку заглянули –
Аппетит лежит в кастрюле!

Большой дорожный Чемодан -
Турист неутомимый,
Объездил я немало стран:
Летал на Тихий океан,
Через него и мимо.

Я в самых разных городах
Менял в пути отели -
На иностранных языках
Наклейки на моих боках
Заманчиво пестрели.

Вот тебе раз! Иностранный глава -
Прямо глаз в глаз, к голове голова,-
Чуть пододвинул ногой табурет -
И оказался с главой тет-на-тет.

Потом - ударники в хлебопекарне,-
Дают про выпечку до десяти.
И вот любимая - "А ну-ка, парни!" -
Стреляют, прыгают,- с ума сойти!

Стул взглянул на табурет:
"Ну, буквально, мой портрет!
Мы, как половинки,
Только он без спинки."

Тех, кто был особо боек, прикрутили к спинкам коек,
Бился в пене параноик, как ведьмак на шабаше:
"Развяжите полотенцы, иноверы, изуверцы,
Нам бермуторно на сердце и бермутно на душе!"

Боже, я параноик
У меня поехала крыша.
Не могу с этим поспорить
Это всё знаки свыше.
Меня бесят эти соблазны.
Я одержимый мечтой.
Руки дрожат, ощущаются тобой.
Взгляды на закат, не сопоставимые с тобой.
Рифмованные песни, наушники в уши.
Переходим к мыслям, мечтаем о лучшем.
Ждём не нужного времени.
Побыстрей в никуда
Ползём, цепляемся
И опять в небеса.....

семёна били хулиганы
а он лежал закрыв глаза
дивясь как точно в такт ударам
в наушниках вступает бас

Дождик мокрыми метлами чистит
Ивняковый помет по лугам.
Плюйся, ветер, охапками листьев,—
Я такой же, как ты, хулиган.

И если б было у меня времени хотя бы час -
Я бы дворников позвал бы с метлами, а тут
Вспомнил детский детектив - "Старика Хоттабыча" -
И спросил: "Товарищ ибн, как тебя зовут?"

Если я чего решил - я выпью обязательно,-
Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

Зачем вам нужен отрицательный герой?
Круг тем – иссушен обязательной игрой,
Что небо – падает бесплодной шелухой:
Зачем так надо вам, чтоб кто-то был – плохой?

В любом дому – оплотом веры – битв каскад?
К чему вам – тот, кто в чём-то вечно виноват?
(Нездешней масти – с пляской дней несовместим...)
Ужель для счастья вам злодей необходим?!

И злодея следам
Hе давали остыть,
И пpекpаснейших дам
Обещали любить,
И, дpузей успокоив
И ближних любя,
Мы на pоли геpоев
Вводили себя.

Но хоть повадки мне знакомы –
Не скроет их ваш макияж –
И сам я пусть всегда на стрёме,
Но если вы на абордаж

Идёте всею плотью сладкой,
Не совладать и мне с собой,
Когда, вступая с вами в схватку,
Предпочитаю ближний бой.

Она всегда спокойна и нежна,
Пожалуй, чуть спокойнее, чем нужно.
Ни девушка, ни женщина-жена,
С которой вы живёте очень дружно.
Ты убеждён, что знаешь наизусть
Её повадки,мысли,побужденья...
Так почему ж проскальзывает грусть
В её глазах в погожий день весенний?
И выраженье маленького рта-
Смесь мужества, иронии, печали.
Ты говоришь:-Заботы, суета.
Нам отдохнуть бы-все мы поустали...
Так вот послушай, друг!

Искать богатства, ночь не спать,
И все стяжать, стяжать, стяжать?
На это есть один ответ…
Все суета, все суета сует!

Все равны здесь единым богатством,
Все легко переносят жару,-
Здесь свободу и равенство с братством
Ощущаешь в кромешном пару.

Загоняй поколенья в парную
И крещенье принять убеди,-
Лей на нас свою воду святую -
И от варварства освободи!

Благодать или благословение
Ниспошли на подручных твоих -
Дай нам, Бог, совершить омовение,
Окунаясь в святая святых!

Но испытала ль ты хотя бы раз
Такой позор и варварство такое?
Страна моя, враги тебе грозят,
Но выше подними великой правды знамя,
Омой его земли кровавыми слезами,
И пусть его лучи пронзят,
Пусть уничтожат беспощадно
Тех варваров, тех дикарей,
Что кровь детей глотают жадно,
Кровь наших матерей...

Не хватайтесь за чужие талии,
Вырвавшись из рук своих подруг.
Вспомните, как к берегам Австралии,
Подплывал покойный ныне Кук.

Как в кружок, усевшись под азалии,
Поедом с восхода до зари,
Ели в этой солнечной Австралии
Друга дружку злые дикари.

Покойный сон воскресшего цветка
Не потревожен реактивным рёвом;
Он ветерком колышется слегка,
Подмигивая венчиком лиловым
В очаровании многовекОвом
Весенней первородной тишины.
Его лаская просветлённым словом,
Послушай – и стихи отражены
Волною лепестков на стебельке струны

За меня невеста отрыдает честно,
За меня ребята отдадут долги,
За меня другие отпоют все песни,
И, быть может, выпьют за меня враги.

Не дают мне больше интересных книжек,
И моя гитара - без струны,
И нельзя мне выше, и нельзя мне ниже,
И нельзя мне солнца, и нельзя луны.

Мне нельзя на волю - не имею права,
Можно лишь от двери - до стены,
Мне нельзя налево, мне нельзя направо,
Можно только неба кусок, можно только сны.

Сны про то, как выйду, как замок мой снимут,
Как мою гитару отдадут.
Кто меня там встретит, как меня обнимут
И какие песни мне споют?

Замок на двери, что уводит в детство -
Уход из жизни значимых людей.
Потеря каждая - рубец на сердце,
Проходят дни, но только боль сильней.

Вот и ливень. Блеск водобоязни,
Вихрь, обрывки бешеной слюны.
Но откуда? С тучи, с поля, с Клязьмы
Или с сардонической сосны?

Чьи стихи настолько нашумели,
Что и гром их болью изумлен?
Надо быть в бреду по меньшей мере,
Чтобы дать согласье быть землей.

А за окном морозы, и согревают холода.
Обрывки памяти не склею, я не вернусь туда.
Где сумел найти, и потерять то вечное.
Воспоминания блекли, а мне казалась бесконечною.

Я на воспоминания не падок,
Но если занесла судьба - гляди и не тужи:
Мы здесь подохли - вон он, тот распадок,-
Нас выгребли бульдозеров ножи.

Здесь мы прошли за так на четвертак, за ради бога,
В обход и напролом, и просто пылью по лучу,-
К каким порогам привела дорога...
В какую пропасть напоследок прокричу?..

Дорога, машина, движенье,
Оставлен родимый порог,
За нами ведёт наблюденье
Сокрытый смотритель дорог.

Какие нас ждут повороты
Расскажут нам знаки в пути,
Помогут ли юности льготы
Запреты в пути обойти?

Взлетим мы - распогодится. Теперь запреты снимут.
Напрягся лайнер, слышен визг турбин.
Но я уже не верю ни во что - меня не примут,
У них найдется множество причин.

Мне надо, где метели и туман,
Где завтра ожидают снегопада.
Открыты Лондон, Дели, Магадан,
Открыли все, но мне туда не надо!

Красивую женщину любят и ждут.
Жалеют, ласкают, хотят, берегут.
Красивая женщина обречена
забыть, что такое — одна и одна.
Но вот парадокс — некрасивых ведь нет,
но счастливы ль все? Кто подскажет ответ?
Своей красотою наделена —
красивая женщина плачет одна.

И что ей, красивой, от той красоты,
когда ожидает какой — то мечты?
Мечта может сбыться. А может и нет —
И будет темно, иль включится свет.
Красивые женщины, будьте собой,
светите как звезды. Дарите любовь!

А у дельфина взрезано брюхо винтом.
Выстрела в спину не ожидает никто.
На батарее нету снарядов уже.
Надо быстрее на вираже.

Парус! Порвали парус!
Каюсь, каюсь, каюсь...

Даже в дозоре можешь не встретить врага.
Это не горе, если болит нога.
Петли дверные многим скрипят, многим поют:
- Кто вы такие? Вас здесь не ждут!

Дверной звонок оповестил о встрече,
Определив бессмысленность потерь.
Конец разлуке, что тянулась вечность,
Осталось лишь толкнуть легонько дверь.

Осталось просто, позабыв усталость,
В глаза твои взглянуть, - сомненья прочь!
Сказать: "Смотри, как много нам досталось:
Такие звёзды и такая ночь!

Протопи ты мне баньку, хозяюшка,
Раскалю я себя, распалю,
На полоке, у самого краюшка,
Я сомненья в себе истреблю.

Разомлею я до неприличности,
Ковш холодный - и все позади.
И наколка времен культа личности
Засинеет на левой груди.

Тусклый луч блестит на олове,
мокрых вмятинах ковша…
Чуть поваркивают голуби,
белым веером шурша.

Запрокидывают голову,
брызжут солнечной водой,
бродят взад‑вперед по желобу
тропкой скользкой и крутой.

Бродят сонные и важные,
грудки выгнуты в дугу,
и блестят глаза их влажные,
как брусника на снегу.

Сад поник под зноем парящим,
небо – синьки голубей…
– Ты возьми меня в товарищи,
дай потрогать голубей.
...

В южном прифронтовом городе на рынке
торговали цыганки развесной синькой.
Торговали цыганки, нараспев голосили:
"Синяя синька! Лиля-лиля!"

С прибаутками торговали цыганки
на пустом рынке, в рядах пустых.
А черные мужья крутили цыгарки,
и пальцы шевелились в бородах густых.

А жители от смерти щели копали.
Синьку веселую они не покупали.
Было вдоволь у них синевы под глазами,
синего мрака погребов наказанья,
синего инея по утрам на подушках,
синей золы в печурках потухших.

Мне в ранней юности два образа предстали
И, вечно ясные, над сумрачным путем
Слились в созвездие, светились сквозь печали
И согревали дух живительным лучом.

Я возносился к ним с молитвой благодарной,
Следил их мирный свет и жаждал их огня,
И каждая черта красы их светозарной
Запала в душу мне и врезалась в меня.

Я мира не узнал в отливе их сиянья —
Казалось, предо мной открылся мир чудес;
Он их лучами цвел; и блеск всего созданья
Был отсвет образов, светивших мне с небес.

И жаждал я на всё пролить их вдохновенье,
Блестящий ими путь сквозь бури провести...
Я в море бросился, и бурное волненье
Пловца умчало вдаль по шумному пути.

Светились две звезды, я видел их сквозь тучи;
Я ими взор поил; но встал девятый вал,
На влажную главу подъял меня могучий,
Меня, недвижного, понес он и примчал,—

И с пеной выбросил в могильную пустыню...
Что шаг — то гроб, на жизнь — ответной жизни нет;
Но я еще хранил души моей святыню,
Заветных образов небесный огнь и свет!

Что искрилось в душе, что из души теснилось,—
Всё было их огнем! их луч меня живил;
Но небо надо мной померкло и спустилось —
И пали две звезды на камни двух могил...

Они рассыпались! они смешались с прахом!
Где образы? Их нет! Я каждую черту
Ловлю, храню в душе и с нежностью и страхом,
Но не могу их слить в живую полноту.

Кто силу воскресит потухших впечатлений
И в образы сведет несвязные черты?
Ловлю все призраки летучих сновидений —
Но в них божественной не блещет красоты.

И только в памяти, как на плитах могилы,
Два имени горят! Когда я их прочту,
Как струны задрожат все жизненные силы,
И вспомню я сквозь сон всю мира красоту!

Вкруг темя их провел венец алмазный,
И на долины кинул ясный взор,
И, вея светозарными крылами,
Усеял их и лесом и цветами.
И Землю вновь, казалось, дух узрел.
Все образы земные вновь предстали,
Его опять собой очаровали,—
Другой же дух еще высоких дел
Не кончил. Он летал. Его дыханье,
Нетленных уст весь животворный жар
Пылал... живил... огромный, мертвый шар.
Изринулись стихии... Мирозданье
Вздрогнуло... Трепет в недрах пробежал...

Женщина, как тайна мирозданья,
Как жизнь сама, как та, что жизнь даёт,
Она на высоте cамой Природы,
Она с рождения нас и любит, и ведёт.

Женщина, как светлый лик небесный
И чистота её непогрешимой быть должна...
тогда она несёт любовь и свежее дыхание,
как, в бриз дневной, прозрачная волна.

Любить того… с кем дни и ночи,
Ты ощущаешь лёгкий бриз,
Когда, целуя, нежно в очи,
Он исполняет твой каприз.

Любить того… любить и верить,
Тому, кто так необходим,
Не кошельком заботу мерить,
А называть его родным.

Мы с кошельком моим друзья
К тому что "кормит" он меня.

И сам приобретает вид
Когда в нем денежка лежит..

Но тут признаться я должна
Бывали лучше времена.

Когда ходили с ним везде
И он подарки делал мне ..

Дарил подарки и друзям ..
Водил нас часто в ресторан..

Возил в поездки за бугор..
Меняя денежек узор..

Но вот прошли те времена
Теперь наполнен он едва..

Сидим с ним дома Мы вдвоем
К тому что пуст.. бедняга он.

Стада царя Адмета
Два пастыря пасли;
Вставали прежде света
И в поле вместе шли.
Один был юн и статен,
И песен дар имел;
Глас звучен был, приятен;
В очах, когда он пел,
Небесный огнь горел.
Другой внимал; невольно
Дослушав до конца,
С улыбкой недовольной
Глядел он на певца...
"Пленять я не умею
Напевов красотой;
Но песни - дар пустой!
Хоть слуха не лелею,
Не хуже я тебя!" -
Шептал он про себя.

Кавказ подо мною. Один в вышине
Стою над снегами у края стремнины;
Орел, с отдаленной поднявшись вершины,
Парит неподвижно со мной наравне.
Отселе я вижу потоков рожденье
И первое грозных обвалов движенье.

Здесь тучи смиренно идут подо мной;
Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады;
Под ними утесов нагие громады;
Там ниже мох тощий, кустарник сухой;
А там уже рощи, зеленые сени,
Где птицы щебечут, где скачут олени.

А там уж и люди гнездятся в горах,
И ползают овцы по злачным стремнинам,
И пастырь нисходит к веселым долинам,
Где мчится Арагва в тенистых брегах,
И нищий наездник таится в ущелье,
Где Терек играет в свирепом веселье;

Играет и воет, как зверь молодой,
Завидевший пищу из клетки железной;
И бьется о берег в вражде бесполезной
И лижет утесы голодной водной...
Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады:
Теснят его грозно немые громады.

Ах, лихая сторона,
Сколь в тебе ни рыскаю,
Лобным местом ты красна
Да веревкой склизкою...
А повешенным сам дьявол-сатана
Голы пятки лижет.
Смех, досада, мать честна!-
Ни пожить, ни выжить!

...
Здесь пляшет смерть сама... И вот среди разгула
Подпрыгнул к небесам взбесившийся скелет:
Порывом вихревым его с подмостков сдуло,
Но не избавился он от веревки, нет!

И чувствуя ее на шее, он схватился
Рукою за бедро и, заскрипев сильней,
Как шут, вернувшийся в свой балаган, ввалился
На бал повешенных, на бал под стук костей.

На черной виселице сгинув,
Висят и пляшут плясуны,
Скелеты пляшут Саладинов
И паладинов сатаны.

Мы - призрак легендарного корвета,

Качаемся в созвездии Весов.

И словно заострились струи ветра -

И вспарывают кожу парусов.



По курсу - тень другого корабля,

Он шел - и в штормы хода не снижая.

Глядите - вон болтается петля

На рее, по повешенным скучая!

Заострились уголки губ у Моны Лизы.
Над огнями города тишь да облака.
Горькою слезой текут детские капризы.
Мне влюбиться хочется, да и то слегка.

А сквозь пальцы сыплется не песок – а время.
Посмотри, в глазах у льва Африки огонь.
Чьим-то стало выстрелом тягостное бремя.
Под луною в небеса рвётся чей-то конь.

Наливает грусть в стакан пьяница, иначе ж
не споётся от души песня про камыш.
Что же ты молчишь, судьба, что же ты не плачешь?
Над огнями города облака да тишь…

А рано утром - верь не верь -
Я встал, от слабости шатаясь,-
И вышел в дверь - я вышел в дверь! -
С тех пор в себе я сомневаюсь.

В мире - тишь и безветрие,
Тишина и симметрия,-
На душе моей - тягостно,
И живу я безрадостно.