Ехал вчера по проспекту имени Нашего Рабочего; жарень, городская вонь, пробка. В правом ряду где-то позади истошно вопит Скорая. Жмакаю кнопки стеклоподъёмников, включаю кондёр. И всё ж какая-то пидерсия в салон залететь успела… Ты хто? Тополиный блин пух, жара июнь, жареное солнце больших городов…
Тополиный пух. Ты ж и жил здесь, неподалёку от проспекта, вот скоро будет к тебе поворот, Вахо, брат мой и друг мой. Твоя книжка предпоследняя вся завязана на этот надоедливый пух, твоя фантасмагория, как пух заполонил всё, заставив людей спуститься в лабиринты метро и там жить. Вот проспект, пух, рёв Скорой – и ты, Вахо.
Помнишь, как заблудился в тайге? Как я бегал, как орал, сорвал голос. Телефоны – да какие там телефоны. Мёртвая зона. Ты все ж таки вышел на крик, развел виноватые ручки – прасти-прасти, и в каждой – горсть красных карандашей-подберёзовиков.
А как я рубил лапник, а тебя отправил за дровами? Ты так же растерянно развёл руки: а где их взять? Где-где, в звезде! В тайге, блин! Оглянись вокруг! Ты сейчас где, чудо? Здесь и бери!
Там, откуда ты к нам переехал с первой женой, тайги не было, лишь жидкие перелески с пьяными на выхи кузбасскими шахтёрами, так что, Вахо дорогой, прощон, прощон…
А помнишь, бухали в твоей общаге от технолажи, пекло было… прям как сегодня. Ты майку скинул, и туса прихоела, увидав на твоей волосатой груди скромненький сосок под верхним левым. И народ такой сразу: о, у Вахи три соска! Ты засмущался и отшутился: так у меня детей трое, так вот это для каждого...
А как вместе забирали твоего третьего пацана из роддома? И ты захотел, чтобы я крёстным стал. И я в церкву попёрся на Сурикова, вот, батя, я атеистище поганое, но крещёный. Друг просит, можно? И батя, вальяжно так: валяй, босо́та!
А помнишь? Или это уже не? Как с тобой прощались, и все в дурацких масках из-за короны, а в ногах у тебя ярко-жёлтая шляпа кокетливая…
От же сука горбатая, она вычеркнула тебя с первого инфаркта в твои сорок плюс, Вахо мой Вахо.
Ты ещё сто три набрать успел, и спускался, морщась от боли и держась за третий сосок, с пятого этажа угрюмого дома без лифта и домофона, где жил на сьёмной квартире. И всё, тебя больше нет, только грязные следы забиравшей тебя бригады в прихожей.
Ты не думай, что я сейчас плачу, мой Вахо. Нам же нельзя. Это водка иногда проступает парой капелек в уголках глаз, когда, как сегодня, вспоминаю тебя.
Давай лучше поржём конями тыгыдымскими. Или выпьем.
Пока-пока! До встречки, бро! Надеюсь, очень, очень-очень нескорой.
Тополиный пух. Ты ж и жил здесь, неподалёку от проспекта, вот скоро будет к тебе поворот, Вахо, брат мой и друг мой. Твоя книжка предпоследняя вся завязана на этот надоедливый пух, твоя фантасмагория, как пух заполонил всё, заставив людей спуститься в лабиринты метро и там жить. Вот проспект, пух, рёв Скорой – и ты, Вахо.
Помнишь, как заблудился в тайге? Как я бегал, как орал, сорвал голос. Телефоны – да какие там телефоны. Мёртвая зона. Ты все ж таки вышел на крик, развел виноватые ручки – прасти-прасти, и в каждой – горсть красных карандашей-подберёзовиков.
А как я рубил лапник, а тебя отправил за дровами? Ты так же растерянно развёл руки: а где их взять? Где-где, в звезде! В тайге, блин! Оглянись вокруг! Ты сейчас где, чудо? Здесь и бери!
Там, откуда ты к нам переехал с первой женой, тайги не было, лишь жидкие перелески с пьяными на выхи кузбасскими шахтёрами, так что, Вахо дорогой, прощон, прощон…
А помнишь, бухали в твоей общаге от технолажи, пекло было… прям как сегодня. Ты майку скинул, и туса прихоела, увидав на твоей волосатой груди скромненький сосок под верхним левым. И народ такой сразу: о, у Вахи три соска! Ты засмущался и отшутился: так у меня детей трое, так вот это для каждого...
А как вместе забирали твоего третьего пацана из роддома? И ты захотел, чтобы я крёстным стал. И я в церкву попёрся на Сурикова, вот, батя, я атеистище поганое, но крещёный. Друг просит, можно? И батя, вальяжно так: валяй, босо́та!
А помнишь? Или это уже не? Как с тобой прощались, и все в дурацких масках из-за короны, а в ногах у тебя ярко-жёлтая шляпа кокетливая…
От же сука горбатая, она вычеркнула тебя с первого инфаркта в твои сорок плюс, Вахо мой Вахо.
Ты ещё сто три набрать успел, и спускался, морщась от боли и держась за третий сосок, с пятого этажа угрюмого дома без лифта и домофона, где жил на сьёмной квартире. И всё, тебя больше нет, только грязные следы забиравшей тебя бригады в прихожей.
Ты не думай, что я сейчас плачу, мой Вахо. Нам же нельзя. Это водка иногда проступает парой капелек в уголках глаз, когда, как сегодня, вспоминаю тебя.
Давай лучше поржём конями тыгыдымскими. Или выпьем.
Пока-пока! До встречки, бро! Надеюсь, очень, очень-очень нескорой.
Нет слов. Поняла о ком.И поняла о чем...
Извини...сегодня....меня за меня
