Откуда к нам пришла зима,
не знаешь ты, никто не знает.
Умолкло все. Она сама
холодных губ не разжимает.
Она молчит. Внезапно, вдруг
упорства ты ее не сломишь.
Вот оттого-то каждый звук
зимою ты так жадно ловишь.
Шуршанье ветра о стволы,
шуршанье крыш под облаками,
потом, как сгнившие полы,
скрипящий снег под башмаками,
а после скрип и стук лопат,
и тусклый дым, и гул рассвета…
Но даже тихий снегопад,
откуда он, не даст ответа.
И ты, входя в свой теплый дом,
взбежав к себе, скажи на милость,
не думал ты хоть раз о том,
что где-то здесь она таилась:
в пролете лестничном, в стене,
меж кирпичей, внизу под складом,
а может быть, в реке, на дне,
куда нельзя проникнуть взглядом.
Быть может, там, в ночных дворах,
на чердаках и в пыльных люстрах,
в забитых досками дверях,
в сырых подвалах, в наших чувствах,
в кладовках тех, где свален хлам…
Но видно, ей там тесно было,
она росла по всем углам
и все заполонила.
Должно быть, это просто вздор,
скопленье дум и слов неясных,
она пришла, должно быть, с гор,
спустилась к нам с вершин прекрасных:
там вечный лед, там вечный снег,
там вечный ветер скалы гложет,
туда не всходит человек,
и сам орел взлететь не может.
Должно быть, так. Не все ль равно,
когда поднять ты должен ворот,
но разве это не одно:
в пролете тень и вечный холод?
Меж ними есть союз и связь
и сходство — пусть совсем немое.
Сойдясь вдвоем, соединясь,
им очень просто стать зимою.
Дела, не знавшие родства,
и облака в небесной сини,
предметы все и вещества
и чувства, разные по силе,
стихии жара и воды,
увлекшись внутренней игрою,
дают со временем плоды,
совсем нежданные порою.
Бывает лед сильней огня,
зима — порой длиннее лета,
бывает ночь длиннее дня
и тьма вдвойне сильнее света;
бывает сад громаден, густ,
а вот плодов совсем не снимешь…
Так берегись холодных чувств,
не то, смотри, застынешь.
И люди все, и все дома,
где есть тепло покуда,
произнесут: пришла зима.
Но не поймут откуда.
1962 г.
Иосиф Бродский (1940 - 1996)

Ни один не кажется тем, кто есть.
Ты говоришь, а я ничего не слышу!
Буквы сползают в строчки, сползают с губ.
Вот бы очнуться с тобой в этот час в Париже,

Стоя над городом, на каблуках, в раю,
На цыпочках подобраться к самому краю крыши.
Ты мне кричишь, что скользко, не устою,
Ты мне кричишь, а я ничего не слышу!

Снова не выйдет, мы слишком разные - столько слов!
Ничего не получится, слышишь?!
Я смертный, а ты другая.
Хочешь шампанского прямо из облаков?
Пена плывет над городом и не тает.

Сколько за этими окнами было снов!
Небо над нами - складками из парчи.
Мы уничтожим друг друга.
Больше не надо слов.
Мы уничтожим друг друга!
Пожалуйста, замолчи.

Я вдруг совсем охладела к дурным речам.
Что ты запомнишь? Обиду? Гордыню? Страх?
Лица врагов? Свой портрет в дорогой квартире?
Я буду пить шампанское в облаках
И вспоминать, что мы с тобой просто были!!

Сейчас я стала себя беречь,
Умерив пыл и понизив тон.
Я избегаю ненужных встреч,
И абсолютно пустых персон.
Сейчас я стала себя любить,
Каблук на кеды сменив легко.
Самой собою приятно быть,
Прогнав сомнения… далеко.
Ведь блеск в глазах не заменит тушь,
Убогость сердца не скроет мода.
Быть идеальной — такая чушь!
Такая глупость, любить за что-то.
Чтоб сердца лестью не подводить,
Теперь стараюсь мосты все жечь.
Я просто стала себя любить…
Я просто стала себя беречь.

© Ира Долинная 

хороший стих!

СЧАСТЬЕ

Есть счастье у нас, поверьте,
И всем дано его знать.
В том счастье, что мы о смерти
Умеем вдруг забывать.
Не разумом, ложно-смелым.
(Пусть знает, — твердит свое),
Но чувственно, кровью, телом
Не помним мы про нее.О, счастье так хрупко, тонко:
Вот слово, будто меж строк;
Глаза больного ребенка;
Увядший в воде цветок, —
И кто-то шепчет: «Довольно!»
И вновь отравлена кровь,
И ропщет в сердце безвольном
Обманутая любовь.Нет, лучше б из нас на свете
И не было никого.
Только бы звери, да дети,
Не знающие ничего.
___
Зинаида Гиппиус

…и никогда не унывай -
быть может, к счастью сквозь невзгоды
тебя везут не пароходы,
а просто старенький трамвай...

Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,
Перстень счастья ищущий во мгле,
Эту жизнь живу я словно кстати,
Заодно с другими на земле.

И с тобой целуюсь по привычке,
Потому что многих целовал,
И, как будто зажигая спички,
Говорю любовные слова.

«Дорогая», «милая», «навеки»,
А в уме всегда одно и то ж,
Если тронуть страсти в человеке,
То, конечно, правды не найдешь.

Оттого душе моей не жестко
Ни желать, ни требовать огня,
Ты, моя ходячая березка,
Создана для многих и меня.

Но, всегда ища себе родную
И томясь в неласковом плену,
Я тебя нисколько не ревную,
Я тебя нисколько не кляну.

Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,
Синь очей утративший во мгле,
И тебя любил я только кстати,
Заодно с другими на земле.

Мне нoчью снились гoры…
Высокая гора,
Та самая, с которой
Катались мы вчера.
Мы до деревни ближней
Неслись по целине,
И ночью снег и лыжни,
Блестящий снег и лыжни
Всё время снились мне.

Агния Барто

Есть в русской природе усталая нежность
Безмолвная боль затаенной печали.
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали.

Приди на рассвете на склон косогора, -
Над зябкой рекою дымится прохлада,
Чернеет громада застывшего бора,
И сердцу так больно, и сердце не радо.

Недвижный камыш. Не трепещет осока.
Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
Луга убегают далёко-далёко.
Во всем утомленье — глухое, немое.

Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада, -
Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.

Как будто душа о желанном просила,
И сделали ей незаслуженно больно.
И сердце простило, но сердце застыло,
И плачет, и плачет, и плачет невольно.

@ Константин Бальмонт

Сыночку.

Ты вырастешь, и я не буду знать,
С кем ты проводишь дни и даже ночи,
Но я все так же буду называть
Тебя как в детстве — милый мой сыночек.

Ты вырастешь… Ты будешь принимать
Судьбы удары, думаю, достойно.
И зубы стискивать и кулаки сжимать,
А я уже не поцелую там, где больно.

И если с папой мы не справимся уже.
Там кран потек или другие беды,
Твой голос в трубке твердо скажет мне:
«Мамуль, не трогай ничего — сейчас приеду»

Ну, а пока — пижамка в облаках,
И на ночь про слона и Айболита.
Твое сердечко в маминых руках,
Душа еще ранима и открыта.

Я очень постараюсь, мой родной,
Дать, что смогу, и отвести ненастья:
Чтоб детство ты с улыбкой вспоминал,
Чтоб знал, каким бывает счастье…

© Екатерина Зорина 

Наши уходят.
И не обязательно из жизни.
Как-то просто и незаметно исчезают целые типажи.
Люди с чертами совести на лице.

Те, кто понимает значение слова «пошлость».
Кто встаёт, когда в комнату входит дама.

Кто скажет вторую строчку стиха, когда ты скажешь первую.
Кто в споре даёт говорить другому.

С кем можно заболтаться о книгах и пропустить свою остановку.
Кто никак не может перейти с тобой на «ты» и постоянно сбивается на «вы», а не наоборот.

Кто может познакомить тебя с теми, с кем ты всегда мечтал познакомиться.
Кто знал тех, с кем тебе познакомиться уже не суждено.

Кто не умеет говорить о деньгах.
Кого хочется обнять через слово.

Кто красив в старости нажитой внутренней красотой.
Наши уходят, остаются ихние.

👤✍🏻автор Олег Батлук

Зима стояла у киоска,
У самых нежных хризантем,
И капли голубого воска
Стекали вдоль стеклянных стен.

Угрюмый город спал, неприбран,
И ты сказал: «Душа болит...»
Цветам, как будто странным рыбам,
Был свет до краешка налит.

Они плескались, лепетали
И вглядывались в полумглу,
Растрёпанными лепестками
Распластываясь по стеклу.

И, позабыв свою работу,
На низком стуле у окна
Цветочница читала что-то,
Как смерть, наивна и юна..,,

Из инета

лучше йогурта по утрам
только водка и гренадин.
обещай себе жить без драм —
и живи один.

все слова переврутся сплошь,
а тебе за них отвечать.
постарайся не множить ложь
и учись молчать.

Бог приложит свой стетоскоп —
а внутри темнота и тишь.
запрети себе множить скорбь —
да и зазвучишь.

***
Купила туалетную бумагу,
Шампунь и десять килограммов гречи,
Пять литров масла постного – до кучи –
И аспирин – вдруг тоже пропадёт…
Муж получил посмертно «за отвагу»,
Сын – срок за недозволенные речи.
Вот говорят – мы всех на свете круче.
А так ли, нет – да кто ж их разберёт.

К соседу ночью два часа стучали
Три мужика при рациях и в форме.
Тот не открыл. И двое отвалили,
А третий ждал в подъезде до утра.
Не так нам представлялась жизнь вначале.
Всё вроде было ок и как бы - в норме,
Но хочется, чтоб всё нам объяснили,
А то ж не понимаем нихера.

И как понять?.. Я женщина простая.
Работа, дом… И снова – дом, работа.
Тут бездуховность миру угрожает,
Но мне не страшно, что кругом враги -
Хранит нас Богородица святая.
Лишь сахар дорожает отчего-то.
А так-то мы, конечно, сверхдержава
И в этом сомневаться не моги.

© Сергей Плотов

Дорик Тупотилов

везде все дорожает...,не только у нас))

А вообще, щас про сахар запостю
Тут

мой друг читает я пишу
апрель дурак такая стужа
мне холодно я не спешу
туда где никому не нужен

кончался вечер зубы стыли
хоть изо рта не вынимай
мир опустел собаки выли
и надвигался первомай

© Евгений Ройзман

летела пуля, свистела пуля
лихую песню про мир вчерашний.
за горизонтом огни тонули,
внизу мелькали поля и пашни.

летела пуля, смеялась пуля
над обгорелой кривой осиной,
тому, как звёзды ей подмигнули,
как прятал месяц оскал звериный.

летела пуля, кричала пуля:
я так устала, с меня довольно,
мне было плохо в бездушном дуле,
как хорошо мне в полёте вольном

летела пуля, рыдала пуля,
в слезах горючих свинец лелея,
что жить могла бы в сплошном загуле
в каком-то сплаве потяжелее.

летела пуля, не знала пуля,
что просто дура от века к веку,
что люди просто её махнули
на жизнь обычного человека.

© Кисычев

Звон колокольный и яйца на блюде
Радостью душу согрели.
Что лучезарней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?

Травку ласкают лучи, догорая,
С улицы фраз отголоски...
Тихо брожу от крыльца до сарая,
Меряю доски.

В небе, как зарево, внешняя зорька,
Волны пасхального звона...
Вот у соседей заплакал так горько
Звук граммофона,

Вторят ему бесконечно-уныло
Взвизги гармоники с кухни...
Многое было, ах, многое было...
Прошлое, рухни!

Нет, не помогут и яйца на блюде!
Поздно... Лучи догорели...
Что безнадежней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?

© Марина Цветаева, 1910

По минутам
Осыпается
Ожидание невозможного
Ранним утром просыпается
От движения неосторожного
Как молчание ледяной зимы
Нас закутало неизвестностью
Здесь так долго друг друга
Искали мы И конечно
Пропали без вести
Проститься
Нету сил закрываю
Я глаза закрываю
Сквозь туман уплывая
По аллеям столицы
Проститься
За потерей потеря
И года полетели
За дождями метели
Перелетные птицы
Только ночью
Не могу уснуть
Странный холод
В сердце прячется
Что случилось
Скажите мне
Кто-нибудь
Только осень в окно
Мне расплачется
В подоконник мой
Бьются горошины
Тишину разбивая веселием
Умирали давно
Понемножку мы
И наверное было спасением
Время смотрит спокойно
С презрением
Вы меня уже верно не вспомните
Запоздавшее ходит прозрение
По моей гладковыбритой комнате
Недосказано и недослушанно
Сердце бьется другими вершинами
Значит все безнадежно разрушено
Ну зачем же, зачем поспешили мы
Проститься
Нету сил закрываю
Я глаза закрываю
Сквозь туман уплывая
По аллеям столицы
Проститься
За потерей потеря
И года полетели
За дождями метели
Перелетные птицы

Восход сегодня — несказанный!
На что нам конь, давай стаканы,
И на вине верхом — вперед
В надмирный праздничный полет!

Как свергнутые серафимы,
Тоской по небесам палимы,
Сквозь синий утренний хрусталь
Миражу вслед умчимся вдаль.

Доброжелательной стихии
Припав на ласковую грудь,
Прочертим, две души родные,

Восторгов параллельных путь,
Бок о бок, отдыха не зная,
До мной придуманного рая.

Я сегодня вредная,

И слегка колючая.

Настроенье гадкое,

Злющее-презлющее..


Ты не отвечал мне,

Ровно три часа.

Я сегодня вредная,

Пусть бежит слеза...


Я сегодня вредная,

И слегка колючая.

Для тебя, наверное,

Далеко не лучшая...


Да,я непокорная,

Чуточку строптивая.

Очень я упрямая,

И слегка ревнивая...


Я сегодня вредная,

Да,без настроения.

Ты, без слов пойми,

И...меня прости.

Дует ветер так, что нет с ним сладу

Ни тебе присесть, ни прикурить.

Я приду к тебе на лестницу и сяду,

И изволь со мной поговорить.

Он шел по улице и тихо плакал.
Облезлый, одноухий, и с больною лапой.
Повисший хвост, несчастные глаза,
А в них жемчужинкой дрожит слеза.
Его никто вокруг не замечал,
А если и заметил, то ворчал,
А мог еще и палкой замахнуться.
Он убегал, когда мог увернуться.
Он с грустью думал:”Я такой урод.
Ну кто такого жить к себе возьмет».
Так шел он, шел по краешку дороги.
И вдруг перед собой увидел ноги.
Огромные такие две ноги,
Обутые в большие сапоги.
В смертельном страхе он закрыл глаза
А человек нагнулся и сказал:
«Красавец-то, какой!
А ухо! Взгляд! Пойдешь со мной?
Я буду очень рад.
Принцессу и дворец не обещаю,
А молочком с сосиской угощаю».
Нагнулся, протянул к нему ладошку.
Он первый раз держал в ладошках кошку.
Взглянул на небо, думал, дождь закапал.
А это кот в руках от счастья плакал.

kazakolia
Это кто сочинил?

В овраге, на холме — я спал в огромном доме:
наполовину — пуст, наполовину — полн,
я книгами топил камин в кубинском роме —
и слышал шелест волн, и слушал шелест волн.

Его перебивал: то монотонный зуммер
сверчков в кустах, то эхо от вины:
как всё же — хорошо, что так внезапно умер,
что не дожил мой папа — до войны.

Иначе, он бы выл, как старая собака —
от боли, под обстрелом, без лекарств,
в херсонской оккупации, страдающий от рака,
но взял его господь — в одно из лучших царств.

Иначе, он бы знал, как могут эти суки —
со смехом убивать, насиловать и жечь,
но взял его господь, как мальчика, на руки,
как сына своего — от муки уберечь.

И вспомнил я сейчас, в апреле, на изломе —
весны, когда мы все — обожжены войной,
про папу своего, когда я спал в роддоме:
он плакал надо мной, он плачет надо мной.

©Александр Кабанов. 30.04.2022

бессонница. опять я обречён
ворочаться до самого утра,
страдать фигнёй и думать, что пора
уткнуться головой в твоё плечо,
чтоб выйти из бессмысленных боёв
чтоб хоть на время выключить эфир,
и наслаждаться, как дарует мир
мне ровное дыхание твоё.

©Кисычев

Меня не раздражает чей-то ум,
Гораздо больше раздражает глупость,
Вокруг себя создавшая тот шум,
Что явно нарывается на грубость.

Печальна участь знающих людей.
Им вечно вслед несётся: "Поучают".
Они не в тренде.
Часто их идей
Не любят и порой не принимают.

Теперь, когда повсюду интернет.
Раздолье стало всем, кто нищи духом.
У наглости везде приоритет,
А вера только фейкам, грязным слухам.

И торжествует глупость на коне,
И машет шашкой, отрубая разум.
А ум остался где-то в стороне.
Забыт и позаброшен всеми разом.

В котле бурлящем от никчёмных фраз,
Пробьёт он пАром тонкую дорогу.
Но только, не нахрапом напоказ,
А деликатно, тонко, понемногу.
Mila Poznanskaia

НА СМЕРТЬ ЖУКОВА

Вижу колонны замерших внуков,
гроб на лафете, лошади круп.
Ветер сюда не доносит мне звуков
русских военных плачущих труб.
Вижу в регалиях убранный труп:
в смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали
стены, хоть меч был вражьих тупей,
блеском маневра о Ганнибале
напоминавший средь волжских степей.
Кончивший дни свои глухо в опале,
как Велизарий или Помпей.

Сколько он пролил крови солдатской
в землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской
белой кровати? Полный провал.
Что он ответит, встретившись в адской
области с ними? "Я воевал".

К правому делу Жуков десницы
больше уже не приложит в бою.
Спи! У истории русской страницы
хватит для тех, кто в пехотном строю
смело входили в чужие столицы,
но возвращались в страхе в свою.

Маршал! поглотит алчная Лета
эти слова и твои прахоря́.
Все же, прими их — жалкая лепта
родину спасшему, вслух говоря.
Бей, барабан, и военная флейта,
громко свисти на манер снегиря.

© Иосиф Бродский

Вместе они любили
сидеть на склоне холма.
Оттуда видны им были
церковь, сады, тюрьма.
Оттуда они видали
заросший травой водоем.
Сбросив в песок сандалии,
сидели они вдвоем.

Руками обняв колени,
смотрели они в облака.
Внизу у кино калеки
ждали грузовика.
Мерцала на склоне банка
возле кустов кирпича.
Над розовым шпилем банка
ворона вилась, крича.

Машины ехали в центре
к бане по трем мостам.
Колокол звякал в церкви:
электрик венчался там.
А здесь на холме было тихо,
ветер их освежал.
Кругом ни свистка, ни крика.
Только комар жжужал.

Трава была там примята,
где сидели они всегда.
Повсюду черные пятна —
оставила их еда.
Коровы всегда это место
вытирали своим языком.
Всем это было известно,
но они не знали о том.

Окурки, спичка и вилка
прикрыты были песком.
Чернела вдали бутылка,
отброшенная носком.
Заслышав едва мычанье,
они спускались к кустам
и расходились в молчаньи —
как и сидели там.

Мальчикам, играющим в войну,
Я в больших ладонях протяну
Два десятка взятых наугад
Оловянных маленьких солдат.

Ты смотри внимательно, дружок,
Этот вот без рук, а тот - без ног.
Третий черный, зубы лишь как мел.
Видно, в танке заживо сгорел.

А четвертый, ордена - как щит -
Он в Берлине в мае был убит.
А вот этот на густой заре
В сорок третьем утонул в Днепре.

У шестого - на глазах слеза,
Сорок лет, как выбило глаза…
Горсть солдат ребятам протяну,
Не играйте, мальчики, в войну.

© Константин Савельев, 1986

стихотворение заставляет задуматься.

Круто.!


Зеленскому бы прочесть...
Может Минские соглашения бы не байкотировал и войну-бомбежки своего, хоть и восточного украинского народа отменил.

В Империи развал. Шумят рабы.
Спартак в ударе. Просветлели лица.
Но чучело Вождя в плену томится,
А из провинций все текут гробы.

Окраины бурлят. Им отделиться
Хотелось бы. Кто в лес, кто по грибы
- Куда угодно. Лишь бы от судьбы.
А Император волен застрелиться.

Сенат прогнил, лишь выправка да спесь.
Все скурвились. Пора срывать погоны.
Из Сирии выводят легионы.
Все правильно. Они нужнее здесь.

Империя, как тот презерватив,
Что пацаны всем скопом надували,
Вот-вот взорвется, матушка. Едва ли
Империю спасет инфинитив.

Что делать?…Сам не знаю. Но держись.
И утешайся запрещенным средством.
Поэту не к лицу спасаться бегством.
Но все же крикнуть хочется: "Ложись!"

© Евгений Ройзман, 1987

Своеобразный стих..

Как будто сейчас написан….

Мы в море жизни словно острова.
Нас разделяют мели и проливы.
Бескрайняя морская синева
Нам плещет в берега, пока мы живы.
На карту мира мы нанесены
Как точки без длины и ширины.
Но пробудились вешние ручьи,
И месяц выплыл из-за туч тяжелых;
И чу! уже ночами соловьи
Божественно поют в лесистых долах...
Им вторят ветры и несется вдаль
Призывное томленье и печаль.
Близки и в то же время далеки,
Разлучены безжалостной пучиной,
Бесчисленные эти островки,
Что встарь слагались в материк единый;
Их зорко стережет морская гладь -
А друг до друга им рукой подать...
Кто обратил, едва лишь занялось,
Их пламя в груду угольев остылых?
Кто присудил им жить навечно врозь?
Бог, Бог своею властью разделил их;
ОН так решил - я вам от Бога дан
Слепой, соленый, темный океан.

Я буду спокойна
Словно волна.
Я буду лежать
Прогоняя апатию.
Я буду смотреть сквозь стекло,
Рассеяно слушая радио.
Душа не щебечет сейчас
И не плачет.
Мы просто с ней размышляем
Об очередной неудаче.
Свистит чайник,
Отрывая нас
От созерцанья окна.
В чашке дымится шалфей,
А я, в противовес, холодна.
В зеркалах глаза всё тускней...
Я сижу в темноте,
Держа тепло на ладонях
И вспоминаю осечки
Совершённые в глупых погонях.
Зачем это всё?
Что пытаюсь
Безуспешно достать?
И снова, как лёд, рассыпаюсь...
Я буду сидеть
Здесь до утра,
Вместе с душой сознавая
Как не хватает во мне янтаря...
Дэвелин

Я куплю себе туфли к фраку,
Буду петь по ночам псалом
Заведу большую собаку.
Ничего, как-нибудь проживем.

А когда износятся туфли
И издохнет от старости пес
Пеплом станут в камине угли
Звезды с небом скует мороз

Будет ночь, словно льдинка, хрупкой,
Будет музыкой мрак дышать
На подстилке из старого фрака
Будет милый щенок лежать

Новый фрак повиснет на стуле
Пара туфель стоит у дверей
Жить по-новому очень трудно
Жить прошедшим еще трудней.
М. Булгаков

То ли новостей перебрал,
То ли вина в обед,
Только ночью к Сергею пришёл его воевавший дед.
Сел на икеевскую табуретку, спиной заслоняя двор
За окном. У меня, говорит, к тебе,
Сереженька, разговор.

Не мог бы ты, дорогой мой, любимый внук,
Никогда, ничего не писать обо мне в фейсбук?
Ни в каком контексте, ни с буквой зэт, ни без буквы зэт,
Просто возьми и не делай этого, просит дед.
Никаких побед моим именем,
Вообще никаких побед.

Так же, он продолжает, я был бы рад,
Если бы ты не носил меня на парад,
Я прошу тебя очень, (и делает так рукой),
Мне не нужен полк,
Ни бессмертный, ни смертный, Сереженька, никакой.
Отпусти меня на покой, Серёжа,
Я заслужил покой.

Да, я знаю, что ты трудяга, умница, либерал,
Ты все это не выбирал,
Но ведь я-то тоже не выбирал!
Мы прожили жизнь,
Тяжелую и одну.
Можно мы больше не будем
Иллюстрировать вам войну?
Мы уже все, ребята,
Нас забрала земля.
Можно вы как-то сами.
Как-то уже с нуля.
Не нужна нам ни ваша гордость,
Ни ваш потаённый стыд.
Я прошу тебя, сделай так,
Чтоб я был наконец забыт.

Но ведь я забуду, как в русском музее
Мы искали девятый вал,
Как я проснулся мокрый,
А ты меня одевал,
Как читали Пришвина,
Как искали в атласе полюса,
Как ты мне объяснял, почему на небе
Такая белая полоса
За любым самолетом,
Как подарил мне
Увеличительное стекло…

Ничего, отвечает дед,
Исчезая.
Тебе ведь и это не помогло.

© Женя Беркович

Вчера я бежал запломбировать зуб
И смех меня брал на бегу:
Всю жизнь я таскаю свой будущий труп
И рьяно его берегу.

Не примеряй на себя
Чьи-то истины, чьи-то помыслы,
Угрызения чьей-то совести,
Чьи-то кредо, девизы, принципы,
Не ищи совпадений с лицами,
Не ступай по тропе проторенной,
Не мотай сотый круг зашоренным,
Не бери просто так ответственность,
Не веди за собой посредственность.
И не сдерживайся – борись неистово,
Ради чувства святого, чистого….
Не раздумывай – жертвуй прожитым,
Ради нового – выйдя из прошлого…
Чьи-то цели, химеры, призраки,
Сбрось балласт и начни всё заново,
Не ищи оправданий старому,
Отрекись - доверяй нежданному,
Даже в мыслях, во сне, на мгновение,
Предавать себя – преступление,
И упрёки терпеть – не стоит,
Коль оно не твоё – чужое.
Автор неизвестен

Ты веришь в бога? Я не верю.
Закрыты двери, душ потери
Несет на черных крыльях ангел,
Пугая пустотой.
Ты веришь в счастье? Я не верю.
Открыты окна, воют звери
Луна мигает красным ликом,
Толкая за собой.
В любовь ты веришь? Я не верю.
Лицо закрыто. Стонут петли
Едва закрытой старой двери,
Терзая голос свой.
Ты веришь в дружбу? Я не верю.
Душа открыта, вновь потери.
Влекут в приют забытой тени ,
Мерцающей порой.
Ты веришь в братство? Я не верю.
Предатель здесь. Закрыты двери.
Огонь сжигает боль потери
Под красною луной.
А ты мне веришь? Я не верю.
В тиши полночной, в темном сквере,
Решим проблему блеском стали,
Мелькнувшим надо мной.
Можно просто Ред..

Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена
Истомой — сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.

Немного красного вина,
Немного солнечного мая —
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.

© Осип Мандельштам

Вот и принято решенье,
начинается игра:
я дарую вам прощенье,
всем, кто мне желал добра.

Всем, кто прошен и непрошен,
у моих звонил дверей,
всем, кто брошен и не брошен
в бездну памяти моей.

© Анна Саед-Шах

Мне приснился сон,
что моему мужу приснился сон
про Веру Павлову.
Будто они в моей постели
занимались поэзией.
— Ах, как плотен твой стих! —
восклицала она
— Как эластична ткань
твоей каждой строчки! — шептал он —
Наши стихи просто созданы друг для друга! —
— Твоя жена — дура,
а я леди.
— Давай уедем.
— Куда?
— На ранчо в Аргентину.
(а я лежала у стенки и думала:
вот скотина!)
…Когда я проснулась и разбудила мужа —
у него была отрешенная рожа
и сальные волосы, и глаза порочные,
под одеялом — симптомы побочные.
Он с ласками лезет, а я никакая,
а я ни в какую,
а ради чего? ——
раз не берут
в Аргентину
на ранчо.

© Анна Саед-Шах

Хороший стих, знаешь есть песня на эти стихи.