Опять торгуешь совестью,
И мыльно млеешь в ванне?
Словами из воды
В меня бросаешь камни.
Ты ж просто Афродита,
Ужаленная дятлом.
А я,лом проглотивший,
Закатами любуюсь,
Восторгами питаюсь,
Средь облаков тосуясь...
И мне плевать на мыло.
Сама же поскользнёшься!

Пословица известная мудра,
И все же в беспокойстве с краю хата.
И путники напиться из ведра
Заходят к нам с утра и до заката.

Балует весенний ветерок и пристань сельская сетями,
Плещет бортом катерок, радует глазеющих огнями.
На берегу белесый бугорок, усеян разными камнями,
С видом, вроде бы, далёк, реально - за двумя шагами...

Бодрит и лунный вечерок, играет звёздными лучами,
Лелеет дальний хуторок, блеском сеет над хатами,
Ветер дует на восток, расстоянье треплет между нами,
Разрыв его весьма глубок, есть основанье для печали…

На пятачке стоит, продрог, тот, манящий даль глазами,
Вечный странник, одинок, что ищет он между брегами?
Где Незабвенной бухты рог туман опутал стременами,
Да если б только путник смог – разорвал бы их руками...

Тьму изгнав, в уме изрёк: «Отпускаю в путь с дарами -
Душу вольную, извлёк, вслед отправляю со словами…».
Путь до ниточки промок, вёрсты долгие встречали,
Коль статус миссии высок, то мотив любви – стихами…

За здравие вышел эпилог, не быть финалу со слезами,
Закономерен и пролог, где истина главенствует делами.
Путник ощутил восторг, ответ пришёл да с вензелями,
Душа вернулась на порог и не одна, а с векселями…

За окнами давка, толпится листва,
И палое небо с дорог не подобрано.
Все стихло. Но что это было сперва!
Теперь разговор уж не тот и по-доброму.

Сначала все опрометью, вразноряд
Ввалилось в ограду деревья развенчивать,
И попранным парком из ливня — под град,
Потом от сараев — к террасе бревенчатой.

Теперь не надышишься крепью густой.
А то, что у тополя жилы полопались, —
Так воздух садовый, как соды настой,
Шипучкой играет от горечи тополя.

Не ищи, не держи, не ломай,
Извиваясь лозой, ускользаю,
Мальчик, ты не люби. Убегай.
Я уже далеко. Исчезаю.

Ты любовью своей не души,
Не хлестай, не наказуй, как плетью,
Ты не видишь всей бездны души,
Умоляю, беги опрометью.

Ты не видишь, как тьма поглощает меня,
А она так ревнива к желанным,
Отвернись, крестным знаменем тьму осеня,
Ты не станешь бездонным и странным.

Не пугай меня страстью наивной своей,
Не желай…Хоть и трудно уйти,
Моя бездна и я … я верна только ей –
Встретишь многих еще на пути.

Много женщин, их трепетных тел,
Можешь ты возжелать и познать –
Ты страдал, ты искал, ты хотел,
Просто мне тебе нечего дать.

Я тебя не хочу. И рука, словно лед,
Ты попробовать можешь согреть,
Сам замерзнешь и солнце уйдет
И ты станешь тихонько стареть…

Буду я молода и свежа, как вампир,
Выпив крови целебной твоей,
Лишь в мужчине другом вижу мир!
А в тебе только свет фонарей.

И они перемалывают царства проглоченные,
И, вращая белками, пылят облака,
И, быть может, нигде не найдется вотчины,
Чтоб бездонным мозгам их была велика.

Но они и не жалуются на каторгу.
Наливаясь в грядущем и тлея в былом,
Неизвестные зарева, как элеваторы,
Преисполняют их теплом.

Подарю я тебе этой ночью тепло,
Тихим словом своим расскажу, как давно
Я тебя полюбил и, наверно, теперь
Не смогу позабыть никогда, ты поверь.

Расскажу тебе правду о чувствах своих,
Мы поделим с тобой всю любовь на двоих.
Мы пойдем вместе к Солнцу, пойдем за Звездой,
И будешь ты счастлива, вместе со мной.

Наших слов лживая правда,
Чередою заученных фраз,
Мутит мысли, словно отрава,
Разводя в неизвестности нас.

По улицам Слона водили,
Как видно, напоказ -
Известно, что Слоны в диковинку у нас, -
Так за Слоном толпы зевак ходили.
Отколе ни возьмись, навстречу Моська им.
Увидевши Слона, ну на него метаться,
И лаять, и визжать, и рваться,
Ну так и лезет в драку с ним.
"Соседка, перестань срамиться, -
Ей шавка говорит: - тебе ль с Слоном возиться?
Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идет
Вперед
И лаю твоего совсем не примечает". -
"Эх, эх! - ей Моська отвечает: -
Вот то-то мне и духу придает,
Что я, совсем без драки,
Могу попасть в большие забияки.
Пускай же говорят собаки:
"Ай, Моська! знать, она сильна,
Что лает на Слона!"

Есенин..

И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.
Ничего, родная! Успокойся.
Это только тягостная бредь.
Не такой уж горький я пропойца,
Чтоб, тебя не видя, умереть.

Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом,
И как я, с ним навек простясь,
Там слушал звон в последний раз!

Уже не зреть мне светлых дней
Весны обманчивой моей!
И скольких нет теперь в живых,
Тогда веселых, молодых!
И крепок их могильный сон;
Не слышен им вечерний звон!

Лежать и мне в земле сырой!
Напев унылый надо мной
В долине ветер разнесет;
Другой певец по ней пройдет,
И уж не я, а будет ОН
В раздумье петь вечерний звон!

Земля зачерствела, как губы,
Обметанные сыпняком,
И засухи дымные трубы
Беззвучно гудели кругом,

И высохло русло речное,
Вода из колодцев ушла.
Навечно осталась от зноя
В крови ледяная игла.

Качается узкою лодкой,
И целится в сердце мое,
Но, видно, дороги короткой
Не может найти острие.

Есть в круге грядущего мира
Для засухи этой приют
Где души скитаются сиро
И ложной надеждой живут.

"Мое грядущее в тумане,
Былое полно мук и зла...
Зачем не позже иль не ране
Меня природа создала?
К чему творец меня готовил,
Зачем так грозно прекословил
Надеждам юности моей?..
Добра и зла он дал мне чашу,
Сказав: я жизнь твою украшу,
Ты будешь славен меж людей!..
................."
М.Ю. Лермонтов

Чашу с темным вином подала мне богиня печали.
Тихо выпив вино, я в смертельной истоме поник.
И сказала бесстрастно, с холодной улыбкой богиня:
«Сладок яд мой хмельной. Это лозы с могилы любви

"И я опять затих у ног -
У ног давно и тайно милой,
Заносит вьюга на порог
Пожар метели белокрылой...

Но имя тонкое твое
Твердить мне дивно, больно, сладко...
И целовать твой шлейф украдкой,
Когда метель поет, поет...

В хмельной и злой своей темнице
Заночевало, сердце, ты,
И тихие твои ресницы
Смежили снежные цветы.

Как будто, на средине бега,
Я под метелью изнемог,
И предо мной возник из снега
Холодный, неживой цветок...

И с тайной грустью, с грустью нежной,
Как снег спадает с лепестка,
Живое имя Девы Снежной
Еще слетает с языка..."

А.А. Блок

Чистая Дева Мария
Всем печальница грешным Ты,
Пошли мне не мудрость змия,
Но детский талант простоты.

Сам я смеюсь над собой,
Знаю — я властен, но хил.
Ты же моею судьбой
Правишь, как мудрость могил.

Дерзко метнусь я к лучам:
Смотришь — а ты уже тут.
Взором, подобным врачам,
Правишь над дерзким ты суд.

В зыбких и твердых устах
Ведений тьмы залегли.
Силен ли я, иль зачах —
Век мне открыть не могли.

Вечно и «да» в них, и «нет».
Благо им, слава за то!
Это — премудрый ответ:
Лучше — не скажет никто.

В этой могиле под скромными ивами
Спит он, зарытый землей,
С чистой душой, со святыми порывами,
С верой зари огневой.
Тихо погасли огни благодатные
В сердце страдальца земли,
И на чело, никому не понятные,
Мрачные тени легли.
Спит он, а ивы над ним наклонилися,
Свесили ветви кругом,
Точно в раздумье они погрузилися,
Думают думы о нем.
Тихо от ветра, тоски напустившего,
Плачет, нахмурившись, даль.
Точно им всем безо времени сгибшего
Бедного юношу жаль.

Какая теплая и темная заря!
Давным-давно закат, чуть тлея, чуть горя,
Померк над сонными весенними полями,
И мягкими на все ложится ночь тенями,
В вечерние мечты, в раздумье погрузив
Все, от затихших рощ до придорожных ив,
И только вдалеке вечерней тьмой не скрыты
На горизонте грустные ракиты.
Над садом облака нахмурившись стоят;
Весенней сыростью наполнен тихий сад;
Над лугом, над прудом, куда ведут аллеи,
Ночные облака немного посветлее,
Но в чаще, где, сокрыв весенние цветы,
Склонились кущами зеленые кусты,
И темь, и теплота...

Иван Бунин

Пьяный бор к воде склонился,
Берег кровью обагрился:
Солнце стало над рекой,
Солнце рдеет над рекой.

Взмахи вижу сильных вёсел,
Кто-то камень в воду бросил...
Снова тягостная тишь;
Над водою спит камыш.

Не хочу унылой доли,
Сердце жаждет дикой воли,
Воли царственных орлов.
Прочь от мёртвых берегов!

Из-за слов твоих, как соловьи,
Из-за слов твоих, как жемчуга,
Звери дикие - слова мои,
Шерсть на них, клыки у них, рога.

Я ведь безумным стал, красавица.

Ради щек твоих, ширазских роз,
Краску щек моих утратил я,
Ради золота твоих волос
Золото мое рассыпал я.

Нагим и голым стал, красавица.

Для того, чтоб посмотреть хоть раз,
Бирюза - твой взор или берилл,
Семь ночей не закрывал я глаз,
От дверей твоих не отходил.

С глазами полными крови стал, красавица.

Оттого, что дома ты всегда,
Я не выхожу из кабака,
Оттого, что честью ты горда,
Тянется к ножу моя рука.

Площадным негодяем стал, красавица.

Если солнце есть и вечен Бог,
То перешагнешь ты мой порог.

Н. Гумилев

С улыбкой на лице и со слезами
Осталась ты на пристани морской
И снова шторм играет парусами
И всей моей любовью и тоской!

Я уношусь куда-то в мирозданье,
Я зарываюсь в бурю, как баклан, -
За вечный стон, за вечное рыданье
Я полюбил жестокий океан.

Я полюбил чужой полярный город
И вновь к нему из странствия вернусь
За то, что он испытывает холод,
За то, что он испытывает грусть,

За то, что он наполнен голосами,
За то, что там к печали и добру
С улыбкой на лице и со слезами
Ты с кораблем прощалась на ветру

Без веры в бога, без участья,
В скитаньи пошлом гибну я,
О, дай, любовь моя, мне счастья,
Спокойной веры бытия!

Какая боль, какая мука,
Мне в сердце бросили огня!
Подай спасительную руку,
Спаси от пламени меня!

О, нет! Молить Тебя не стану!
Еще, еще огня бросай,
О, растравляй живую рану
И только слез мне не давай!

Зачем нам плакать? Лучше вечно
Страдать и вечный жар любви
Нести в страданьи бесконечном,
Но с страстным трепетом в крови!

Чугунная ограда,
Сосновая кровать.
Как сладко, что не надо
Мне больше ревновать.

Постель мне стелют эту
С рыданьем и мольбой;
Теперь гуляй по свету
Где хочешь, Бог с тобой!

Теперь твой слух не ранит
Неистовая речь,
Теперь никто не станет
Свечу до утра жечь.

Добились мы покою
И непорочных дней...
Ты плачешь - я не стою
Одной слезы твоей.

А. Ахматова

В конце путей, где все светло и немо,
Тебе в глаза плеснет беззвучный вал
Высоких башен белого Эдема,
Венец земли, венец последних скал.
Но отстранит многоочитый воин
Того, чей взор устал и недостоин.

Ты не любил, тебе не снился свет,
Единый свет, там, в самом сердце Рая,
Ты созидал многообразный бред,
Эдемский луч дробя и искажая, —
И ты замрешь у непорочных врат,
Как блудный сын, забывший путь назад.

Я не первый воин, не последний,
Долго будет Родина больна
Помяни ж за раннею обедней
Мила друга, светлая жена!

А. Блок

О юность, юность, сон летучий,
Роскошно светлая пора!
Приволье радости могучей.
Свободы, шума и добра:..
Мои товарищи и други!
Где вы, мне милые всегда?
Как наслаждаетесь? Куда
Перенесли свои досуги?

......Другой пускай поет героев и войну,
Я скромно возлюбил живую тишину
И, чуждый призраку блистательныя славы,
Вам, Царского Села прекрасные дубравы,
Отныне посвятил безвестной Музы друг
И песни мирные и сладостный досуг ......

А.С. Пушкин

Летел призрак по небу,
Искал чегоб пожрать,
Молоденькую душу,
Хотел он отыскать,
Найти и зделать чёрной,
Под договор с чертом,
Летел и шарил взглядом,
и чмокал чёрным ртом.

Нашёл он экземплярчик,
Душа чиста, как лёд,
И также холодна,
И слабость в ней живёт,
К ценности монеты,
К колекции вещей,
И к сытому жилудку,
Любитель кислых щей.

Бусы красные на ветке,
Словно яркие конфетки.
Так заманчиво горят,
Привлекают птичек в сад.

Только очень кислый вкус
У таких прекрасных бус.
Не по нраву Вишни птицам,
Не желают подкислиться.

А я вишенки люблю,
Я их с сахаром сварю.
Очень вкусное варенье –
Принимайте угощенье

А птицей стать я не хотел бы,
Быть соловьем я не желаю.

Сама подумай,—
Прилетел бы,
На подоконник сел бы с краю,
И ты б сказала:
«Что за птица
На подоконнике томится,
Стучит в стекло летучим телом?»

А я в стремленье неумелом
Царапал перьями стекло бы.
К чему всё это привело бы?
Ты форточку бы приоткрыла,
Влетел бы я. Как это мило!
В твою ладонь упал бессильно.
Ты к черту выгнала бы кошку,
Подумала,
Поймала мошку,
Схватила булочную крошку
И в клюв мне всунула насильно,
И досыта бы накормила,
И, повторив:
«Как это мило!» —
Поцеловала бы губами.

Так мы становимся рабами.
...Я никогда не буду птицей!

Как у облака на краю,
Вспоминаю я речь твою,

А тебе от речи моей
Стали ночи светлее дней.

Так отторгнутые от земли,
Высоко мы, как звезды, шли.

Ни отчаянья, ни стыда
Ни теперь, ни потом, ни тогда.

Но живого и наяву,
Слышишь ты, как тебя зову.

И ту дверь, что ты приоткрыл,
Мне захлопнуть не хватит сил.

А. Ахматова

И я верю в заветный шанс,
Самый верный среди остальных,
Прочь иди депрессивный транс,
Вместе с фраз чередой пустых.

Сердце ты не сдавайся – верь
Еще можно собрать мосты,
Куда роще захлопнуть дверь,
Погрузившись в мир пустоты,

Да не просто воспрянуть смочь,
Мысли грустные прочь прогнать!
У любви ведь такая мощь,
Не легко ведь ее сломать.

Служанка скромная с великою душой,
Безмолвно спящая под зеленью простой,
Давно цветов тебе мы принести мечтали!
У бедных мертвецов, увы, свои печали, -
И в дни, когда октябрь уныло шелестит
Опавшею листвой над мрамором их плит,
О, как завидуют они нам бесконечно,
Нам, дремлющим в тепле, в уютности беспечной,
В то время, как они, под гнетом черных снов,
Без доброй болтовни, в стенах сырых гробов,
Скелеты мерзлые, изрытые червями,
Лежат... И сыплются беззвучными клоками
На них снега зимы... И так года текут.
И свежих им венков друзья не принесут!

Холодным декабрем, во мраке ночи синей,
Когда поют дрова, шипя, в моем камине, -
Увидевши ее на креслах в уголку,
Тайком поднявшую могильную доску
И вновь пришедшую, чтоб материнским оком
Взглянуть на взрослое дитя свое с упреком, -
Что я отвечу ей при виде слез немых,
Тихонько каплющих из глаз ее пустых?

Все, кого и не звали, в Италии,-
Шлют с дороги прощальный привет.
Я осталась в моем зазеркалии,
Где ни Рима, ни Падуи нет.
Под святыми и грешными фресками
Не пройду я знакомым путем
И не буду с леонардесками
Переглядываться тайком.
Никому я не буду сопутствовать,
И охоты мне странствовать нет...
Мне к лицу стало всюду отсутствовать
Вот уж скоро четырнадцать лет.

Пали снега, и на улице некуда стало деваться,
Взгляд обострился и резался на мелочах.
Восемь прохожих по улице плыли, а я был девятый.
Но себя я не замечал.

Цифры отчетливо прыгали с ветки на ветку.
Дом сто шестнадцать. Проезды с обеих сторон.
Пересчитал все деревья зачем-то и взял на заметку:
На изоляторах белых четырнадцать черных ворон.

Года прошли,
а помню, как теперь,
фанерой заколоченную дверь,
написанную мелом цифру "шесть",
светильника замасленную жесть,
колышет пламя снежная струя,
солдат в бреду...
И возле койки - я.
И рядом смерть.

Ночью вьюга снежная
Заметала след.
Розовое, нежное
Утро будит свет.
Встали зори красные,
Озаряя снег.
Яркое и страстное
Всколыхнуло брег.
Вслед за льдиной синею
В полдень я всплыву.
Деву в снежном инее
Встречу наяву.

В черном небе слова начертаны -
И ослепли глаза прекрасные...
И не страшно нам ложе смертное,
И не сладко нам ложе страстное.

В поте - пишущий, в поте пашущий!
Нам знакомо иное рвение:
Легкий огнь, над кудрями пляшущий, -
Дуновение - Вдохновения!

Размахнув кудрями русыми,
В пляс пускались весело.
Девки брякали им бусами,
Зазывали за село.

Выходили парни бравые
За гуменные плетни,
А девчоночки лукавые
Убегали,— догони!

Над зелеными пригорками
Развевалися платки.
По полям, бредя с кошелками,
Улыбались старики.

На пушок девичий, нежный -
Смерть серебряным загаром.
Тайная любовь промежду
Рукописью - и пожаром.

Рукопись - пожару хочет,
Девственность - базару хочет,
Мраморность - загару хочет,
Молодость - удару хочет!

Смерть, хватай меня за косы!
Подкоси румянец русый!
Татарве моей раскосой
В ножки да не поклонюся

Я кончил книгу и поставил точку
И рукопись перечитать не мог.
Судьба моя сгорела между строк,
Пока душа меняла оболочку.

Так блудный сын срывает с плеч сорочку,
Так соль морей и пыль земных дорог
Благословляет и клянет пророк,
На ангелов ходивший в одиночку.

Я тот, кто жил во времена мои,
Но не был мной. Я младший из семьи
Людей и птиц, я пел со всеми вместе
И не покину пиршества живых —
Прямой гербовник из семейной чести,
Прямой словарь их связей корневых.

Потусторонним
Залом царей.
— А непреклонный
Мраморный сей?

Столь величавый
В золоте барм.
— Пушкинской славы
Жалкий жандарм.

Автора — хаял,
Рукопись — стриг.
Польского края —
Зверский мясник.

Зорче вглядися!
Не забывай:
Певцоубийца
Царь Николай
Первый.

Будь строг, но будь умен. Не просят у тебя,
Чтоб, все законные преграды истребя.
Вс° мыслить, говорить, печатать безопасно
Ты нашим господам позволил самовластно.
Права свои храни по долгу своему.
Но скромной Истине, но мирному Уму
И даже Глупости невинной и довольной
Не заграждай пути заставой своевольной.
И если ты в плодах досужного пера
Порою не найдешь великого добра,
Когда не видишь в них безумного разврата,
Престолов, алтарей и нравов супостата,
То, славы автору желая от души,
Махни, мой друг, рукой и смело подпиши.

...Не сравнить всех радостей света
С Антиноя красой величавой!
Ах, любовь минувшего лета
За Нарвской заставой, ставой!

'Божий свет не без добрых людей -
Сжалься, сын мой, возьми на постой!..
Я апостол из храма дождей:
Я посланник природы святой.

От скитаний тревожных устав,
Ненадолго покой обрету:
Расскажу о бессмертии трав,
О садах в подвенечном цвету!

Ты поймёшь разговор тростника,
Шелест ив, щебетание птиц,
Отчего так черны облака
Над костром серебристых зарниц.

Ты душою обнимешь простор
И войдёшь в потаённую ночь:
Ты увидишь сияние гор!..'
'Самозванец!.. Юродивый!.. Прочь!'

Он спал, и Офелия снилась ему
В болотных огнях, в подвенечном дыму.

Она музыкальной спиралью плыла,
Как сон, отражали ее зеркала.

Как нимб, окружали ее светляки,
Как лес, вырастали за ней васильки...

Ох, васильки, васильки…
Сколько мелькает вас в поле…
Помню, у самой реки
Вас собирали для Оли.

Бывает глаз по-разному остер,
По-разному бывает образ точен.
Но самой страшной крепости раствор —
Ночная даль под взглядом белой ночи.

Таким я вижу облик ваш и взгляд.
Он мне внушен не тем столбом из соли,
Которым вы пять лет тому назад
Испуг оглядки к рифме прикололи,

Я в львиный ров и в крепость погружен
И опускаюсь ниже, ниже, ниже
Под этих звуков ливень дрожжевой --
Сильнее льва, мощнее Пятикнижья.

Как близко, близко твой подходит зов --
До заповедей роды и первины --
Океанийских низка жемчугов
И таитянок кроткие корзины...

Карающего пенья материк,
Густого голоса низинами надвинься!
Богатых дочерей дикарско-сладкий лик
Не стоит твоего -- праматери -- мизинца.

Не ограничена еще моя пора:
И я сопровождал восторг вселенский,
Как вполголосная органная игра
Сопровождает голос женский.