Не страшен ветер, если крылья,
Давно не могут не летать
Давно покрылась сказка пылью
И сложно дольше не моргать.

Мне сложно, что-то вдруг
Тоска взяла покров над домом
И не ответит друг
Любовь была, упала стоном.

И ты не знаешь, что люблю
Тебе совсем это не нужно
Себя на мысли я ловлю,
Что сердцу стало вовсе тучно.

А ты не знаешь, и не знай!
Мне это вовсе уж не важно.
И от любви ты отдыхай,
Пока не страшно, жить не страшно!

Крылья легкие раскину,
Стены воздуха раздвину,
Страны дольние покину.

Вейтесь, искристые нити,
Льдинки звездные, плывите,
Вьюги дольние, вздохните!

В сердце — легкие тревоги,
В небе — звездные дороги,
Среброснежные чертоги.

Сны метели светлозмейной,
Песни вьюги легковейной,
Очи девы чародейной.

И какие-то печали
Издали,
И туманные скрижали
От земли.

И покинутые в дали
Корабли.
И какие-то за мысом
Паруса.
И какие-то над морем
Голоса.

И расплеснут меж мирами,
Над забытыми пирами —
Кубок долгой страстной ночи,
Кубок темного вина.

Нет слов для страсти.
Нет слов для желанья.
Нет слов...Божественно.
Падение...и взлёт...

Есть только мы с тобой,
В момент слиянья...
В душе моей...Огонь любви
Оставил неизгладимый след.

О, жизнь моя! За ночью - ночь. И ты, душа, не
внемлешь миру.
Усталая! к чему влачить усталую свою порфиру?

Что жизнь? Театр, игра страстей, бряцанье шпаг
на перекрестках,
Миганье ламп, игра теней, игра огней на тусклых
блестках.

К чему рукоплескать шутам? Живи на берегу
угрюмом.
Там, раковины приложив к ушам, внемли
плененным шумам -

Проникни в отдаленный мир: глухой старик ворчит
сердито,
Ладья скрипит, шуршит весло, да вопли -
с берегов Коцита.

Пишу стихи на берегу –
Они, как облаков наплывы,
Рождаются неторопливо,
И слово каждое – в строку.

День полон сини,
как бокал
Хрустальный
льющейся лазурью.
Я ж – дегустатор-аксакал:
Тяну глоточками, прищурясь.

И мне ль не по душе настой
Нежаркой осени и сини,
И воздух вкусный и густой –
Раствор фисташки в смолах пиний…

И каждый день как божий дар
Нежданный
и по-царски щедрый.
И мира стражами
как встарь –
Никитские седые кедры.

Средь голых стен, изъеденных клопами,
Ни в смерть, ни в страсть не верящий давно,
Сидит поэт, и пялится в окно,
И утомленно вопрошает память.

Внизу - проспект с огнями и толпами,
Здесь - гребни крыш, безлюдно и темно.
В пустом бокале вспыхнуло вино.
Восходят звезды робкими стопами.

Пером он помавает в пузырьке,
Чтоб раздробить сгустившуюся влагу,-
И легкая строка, скользя к строке,

Узором клякс ложится на бумагу.
Поэзия российская жива,
Пока из клякс рождаются слова.

Стихи нам порою – как воздух небесный,
Как влага, живящая негой ручья,
Как чувство, что льётся восторженной песней,
Как свет, воскрешающий силу огня…

Зачем же картинки рисуем словами,
Вдыхая в них трепет горящих сердец?
Зачем обнажаем сокрытые грани,
Судьбе оставляя терновый венец?

В стиховном пространстве находим ответы,
И ставим вопросы, почти невпопад...
Пожалуй, и стансы лишь только про это! -
Мы в них раскрываем затерянный клад!!!

Прольёмся душою в бегущие строчки!
Приправим раздумьем туманную даль...
Смешаем в Граале любовь и пороки -
Напишем о чувствах - Стиховный Букварь!!!

И не было встреч, а разлука
Как лезвие в сердце вошла.
Без зова вошла и без стука -
Умна, осторожна и зла.

Сказала я: "Сделай мне милость,
Исчезни! Так больно с тобой..."

"Нет, я навсегда поселилась,
Я стала твоею судьбой".

Я опять обезвожен и бытом измотан,
согласился почти на медаль…
В миндале твоих глаз не найти горизонта -
зелена и бездонна миндаль…

Почему этой прорве чужой угождаем?
Разведённый разлукою спирт
мы давно закусили грибными дождями,
и в снегу огуречном не спим.

Потянись же навстречу разбуженной кошкой:
видишь – веет из печки золу…
и не делай обиженно пальцы картошкой
босиком на холодном полу!

Кошка – она никто…
но, всё же Божее страданье
ей было в жизни суждено…
её судьба – земное долгое скитанье.
Унылые зелёные глаза
полны волнения, кошачьего презренья…
она хотела навсегда
исчезнуть в мире сновиденья…
ноябрь – осенняя пора.
Вокруг лишь дождь и ветер,
забившись в доме старого двора,
она, бедняжка, проклинала всё на свете.
От холода, съёжившись в комок,
сопела тихо в свою шерстку…
а ветер дул…его порывы…
вырывались из мрака переулка.
Её дыхания уже почти не слышно
и ели сердце бьется у неё в груди…
внутри неё томятся восемь жизней,
но…
сердца уже не бьются в той груди…
луна…в разбитое окно…
листва ночному ветру отдаётся…
и восемь звёзд на небе…
как восемь жизней вознесутся…

классика...
Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в нас горит еще желанье;
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Тому, кто не изведал прелесть Тьмы,
Ее пленительного мертвенного жала,
Понять нельзя, как сладостно идти
По острию блестящего кинжала.

Как можно Свет узнать, не испытав
Ночных кошмаров злого искушенья?
О, Мудрые, так трудно для себя
Принять одно - и вечное - решенье!

Умирает любовь...
Лепестком нераскрывшейся розы
Мне в ладони слетает
И дальше спешит в никуда...
Только в сумерках вновь
То ли сон, то ли дивные грезы -
Сладко сердце сжимает
Твое незабвенное ”да”.
Только память опять
Возвращает забытые страсти,
Снова руки – в объятья,
Свивая волшебный узор.
И о прошлом - не знать!
И отбросить былые напасти,
Пусть отныне зеленое платье
Изумрудом туманит мой взор.
Пусть в преддверье греха
Прогремят запоздалые грозы -
Искушение плоти
Дороже чинов и наград!
Пусть не дрогнет рука,
Пусть прольются волшебные слезы,
А дорога уводит
Навечно в сверкающий ад.

Был труден долгий путь. Хоть восхищала взоры
Порой природы дивной благодать,
Но неприступные кругом сдвигались горы,
И грудь усталая едва могла дышать.

И вдруг посыпались зарей вечерней розы,
Душа почуяла два легкие крыла,
И в новую страну неистощимой грезы
Любовь-волшебница меня перенесла.

Поляна чистая луною серебрится,
Деревья стройные недвижимо стоят,
И нежных эльфов рой мелькает и кружится,
И феи бледные задумчиво скользят.

Паутинки серебрится тень...
Контур-
Обреченностей экстаза.
И росинка-
Капелькой слезы...
В солнечном луче-
Искрится стразом.

Паучок застыл –
Ему не лень...
Караулить жертву –
Раз за разом.
Для него сейчас
Удачен день...
Благосклонностью-
Небесного указа.

Добрый мир
По-прежнему жесток...
Для его созвучного баланса-
Жертвенность
И зло - берут исток...
Где-то, в наднебесности-
Пространства.

ЕДИНСТВЕННЫЕ ДНИ

На протяженье многих зим
Я помню дни солнцеворота,
И каждый был неповторим
И повторялся вновь без счета.

И целая их череда
Составилась мало-помалу -
Тех дней единственных, когда
Нам кажется, что время стало.

Я помню их наперечет:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течет
И солнце греется на льдине.

И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся поспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.

И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье.

Все говорят:
"Его талант - от бога!"
А ежели - от черта?
Что тогда?..
Выстраиваясь медленно в эпоху,
ни шатко и ни валко
шли года.
И жил талант.
Больной.
Нелепый.
Хмурый.
Всего Гомера знавший назубок,
Его считал
своею креатурой
тогда еще существовавший
бог.
Бог находил, что слог его прекрасен,
что на земле таких -
наперечет!..
Но с богом был, конечно, не согласен
тогда еще не отмененный
черт.
Таланту черт шептал:
"Опомнись,
бездарь!
Кому теперь стихи твои нужны?!
Ведь ты, как все,
погибнешь в адской бездне.
Расслабься!
Не отягощай вины".
И шел талант в кабак.
И -
расслаблялся.
Он пил всерьез!
Он вдохновенно
пил!

Уметь словами открыть чувства
И в жестах прочитать ответ-
Вот вдохновенное искусство.
Оно прекрасно. Веришь? Нет?!

Молчать о нежности и ласке,
Касаньем душу отдавать
И, доверяясь, срывать маски..
Я помогу тебе познать.

Я научу тебя, как можно
тонуть в бездонье моих глаз.
Не отвергай. Это не сложно.
Стоит попробовать лишь раз..

Я только девочка. Мой долг
До брачного венца
Не забывать, что всюду — волк
И помнить: я — овца.

Мечтать о замке золотом,
Качать, кружить, трясти
Сначала куклу, а потом
Не куклу, а почти...

В моей руке не быть мечу,
Не зазвенеть струне.
Я только девочка,— молчу.
Ах, если бы и мне

Взглянув на звезды знать, что там
И мне звезда зажглась
И улыбаться всем глазам,
Не опуская глаз!

Марина Цветаева


Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.

Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.

ФЁДОР СОЛОГУБ

И не тужи, что долог путь.
Нести священные скрижали
В пустыне должен кто-нибудь.

Покрыты мы дорожной пылью,
Избиты ноги наши в кровь, —
Отдаться ль робкому бессилью
И славить нежную любовь?

Иль сделать выбора доныне
Мы не хотели, не могли,
И с тяжкой ношею в пустыне
Бредем бессмысленно, в пыли?

О нет, священные скрижали
Мы донесем хоть как-нибудь.
Не повторяй, что мы устали,
Не порицай тяжелый путь.

Печальный рыцарь огненной скрижали,
Несущий свет сквозь город-мрак прогорклый.
(Здесь горсточка живых! - нас окружает
Urbanus homo - игвы-полуорки).

В ахилловых бахилах вечной ночи,
С полуулыбкой вымученной постной -
На терниях в пяте сосредоточен,
Давно забыл, зачем сюда был послан.

Приняв клеймо телесного покрова,
Теряешь знак души высокой пробы.
Слыл лебедем у светлых врат петровых? -
Ты праведником грязи быть попробуй!

Плыть по уши в содомности гоморрной,
Проникнувшись спасеньем грешной Трои -
Жить тем, что Бог не тронет этот город,
Пока таких, как ты найдутся трое.

Летописанье сделав страстоцветьем,
Сердцами разрывая плоть бетона,
Бросаем семя в злое лихолетье -
Распущенным - по ниточке - бутоном.

Анна Ахматова

И праведник шел за посланником Бога,
Огромный и светлый, по черной горе.
Но громко жене говорила тревога:
Не поздно, ты можешь еще посмотреть
На красные башни родного Содома,
На площадь, где пела, на двор, где пряла,
На окна пустые высокого дома,
Где милому мужу детей родила.
Взглянула - и, скованы смертною болью,
Глаза ее больше смотреть не могли;
И сделалось тело прозрачною солью,
И быстрые ноги к земле приросли.

Кто женщину эту оплакивать будет?
Не меньшей ли мнится она из утрат?
Лишь сердце мое никогда не забудет
Отдавшую жизнь за единственный взгляд.

Не как люди, не еженедельно,
Не всегда, в столетье раза два
Я молил тебя: членораздельно
Повтори творящие слова.

И тебе ж невыносимы смеси
Откровений и людских неволь.
Как же хочешь ты, чтоб я был весел,
С чем бы стал ты есть земную соль?

Я - последний Поэт столетья,
Но столетье безмерно, верно,
И вбирает в себя проклятья
Сотен тысяч других эпох...
Век двадцатый в момент зачатья
Грезился всем как век победный,
Век "прогресса",лишенный скверны...
Подвести мы должны итог!
Две большие войны, плач, стоны,
Миллионы людей сожженных
Да овчарок лай похоронный
На просторах родной страны...
Триумфаторы-коммунисты,
Анархисты, эсеры, фашисты,
Визг ораторов, зело речистых -
Славно сыгранный фарс Сатаны.

уф, еле нашла, уже думала, вручную придется набирать ))))

Страна, которая молчит, вся в белом-белом,
Как новобрачная, одетая в покров, —
Что будет тронут им, любующимся, смелым,
Несущим солнечность горячих лепестков.

Страна, которая всех дольше знает зиму
И гулкую тюрьму сцепляющего льда, —
Где нет конца огням и тающему дыму,
Где долгий разговор ведет с звездой звезда.

Страна, которая за празднествами Мая,
Чуть лето глянет ей, спешит сказать: «Я сплю», —
Страна великая, несчастная, родная,
Которую, как мать, жалею и люблю.

Есть чудо-край озер прозрачных.
Сюда под гомон журавлей
В фате черемух, новобрачной,
Приходит ночь снегов белей...

Страна чудес. А в ней березка
Грустит среди карельских скал
И непонятным отголоском
Во мне звенит ее тоска.

Не вышла ростом, узловата.
Скрутила девицу печаль,
Глядит часами виновато
В белесую ночную даль.

Царевна в образе лягушки,
Купаясь в вихре майских струй,
О чем-то грезит у опушки
И ждет заветный поцелуй.

И призывая в грезах принца,
Шепнет завет, что пела мать —
«Умру однажды, чтоб родиться,
И красотою заиграть...»

Жизнь через смерть. И, может, скоро
Карельской вязью ворожа,
Увидят свет ее узоры
В зеркалье финского ножа...

Рас-стояние: версты, мили...
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.

Рас-стояние: версты, дали...
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это - сплав

Вдохновений и сухожилий...
Не рассорили - рассорили,
Расслоили...
Стена да ров.
Расселили нас, как орлов-

Заговорщиков: версты, дали...
Не расстроили - растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас, как сирот.

Который уж, ну который - март?!
Разбили нас - как колоду карт!

Десятый класс... учиться так не хочется,
Какие там уроки… ведь любовь,
На задней парте мы, - как заговорщики,
Записки шлём… шифруемся вдвоём.

Целует нежно в щечки лучик солнышка,
Ведь за окном цветущий май… весна,
И вот на выпускном со мной, как Золушкой
Кружишься в вальсе ты… я влюблена!

Когда мне имя твое назвали,
Я даже подумал, что это шутка.
Но вскоре мы все уже в классе знали,
Что имя твое и впрямь -- Незабудка.

Войдя в наш бурный, грохочущий класс,
Ты даже застыла в дверях удивленно, --
Такой я тебя и увидел в тот раз,
Светлою, тоненькой и смущенной.

Была ль ты красивою? Я не знаю.
Глаза -- голубых цветов голубей...
Теперь я, кажется, понимаю
Причину фантазии мамы твоей.

О, время - далекий розовый дым, -
Когда ты мечтаешь, дерзишь, смеешься!
И что там по жилам течет твоим -
Детство ли, юность? Не разберешься!

Ну много ль, пятнадцать--шестнадцать лет?
Прилично и все же ужасно мало:
У сердца уже комсомольский билет,
А сердце взрослым еще не стало.

И нету бури еще в крови,
А есть только жест напускной небрежности.
И это не строки о первой любви,
А это строки о первой нежности.

Мне вспоминаются снова и снова
Записки -- голуби первых тревог.
Сначала в них ничего "такого",
Просто рисунок, просто смешок.

На физике шарик летит от окошка,
В записке -- согнувшийся от тоски
Какой-то уродец на тонких ножках.
И подпись: "Вот это ты у доски!"

Потом другие, коротких короче,
Но глубже глубоких. И я не шучу!
К примеру, такая: "Конфету хочешь?"
"Спасибо. Не маленький. Не хочу!"

А вот и "те самые"... Рано иль поздно,
Но гордость должна же плеснуть через край!
"Ты хочешь дружить? Но подумай серьезно!"
"Сто раз уже думал. Хочу. Давай!"

Ах, как все вдруг вспыхнуло, засверкало!
Ты так хороша с прямотой своей!
Ведь если б ты мне не написала,
То я б не отважился, хоть убей!

Мальчишки намного девчат озорнее,
Так почему ж они тут робки?
Девчонки, наверно, чуть-чуть взрослее
И, может быть, капельку посмелее,
Чем мы -- герои и смельчаки.

И все же, наверно, гордился по праву я,
Ведь лишь для меня, для меня зажжены
Твои, по-польски чуть-чуть лукавые,
Глаза редчайшей голубизны!

Город, пригород. Мостик, лестница.
Фонари горят. Дождик светится.
Взмок прохожий.
Спешит
прочь,
а по коже
шуршит
ночь.

Богу богово. Зверю зверево.
Тени голову. Луже дерево.
Путь
заставила
сте-
на.
Чуть
растаяла
тень
сна.

Слепят фарами по касательной.
Едут парами показательно.
Коль на ложе
двоим
пасть,
не положено
им
спать.

Волны тенькают колокольцами.
Светотень кают пала кольцами.
Тьма ограблена.
Ог-
ни.
Спи, кораблина.
Ус-
ни.

Зеркала витрин белым залиты.
Бедолаги три делом заняты:
пьют
из горлышка
до
дна.
Спит
торговлишка
до
дня.

Как медведь зимой, спит народец мой.
Спит красавец мой. Спит уродец мой.
Ночью нечего
пить-
есть.
Человече мой,
спи
весь.

Тихой дамою в одеяльце
спит душа моя – постоялица.
Ночь. Гостиница.
Сад
вне.
Спит, родимица.
Вся
в сне.

Спит.

А.Шапиро.

Поэзия, я буду клясться
Тобой и кончу, прохрипев:
Ты не осанка сладкогласца,
Ты — лето с местом в третьем классе,
Ты — пригород, а не припев.

Ты — душная, как май, Ямская,
Шевардина ночной редут,
Где тучи стоны испускают
И врозь по роспуске идут.

И в рельсовом витье двояся,—
Предместье, а не перепев,—
Ползут с вокзалов восвояси
Не с песней, а оторопев.

Отростки ливня грязнут в гроздьях
И долго, долго, до зари,
Кропают с кровель свой акростих,
Пуская в рифму пузыри.

Поэзия, когда под краном
Пустой, как цинк ведра, трюизм,
То и тогда струя сохранна,
Тетрадь подставлена,— струись!

Б. Пастернак

Целую ночь соловей нам насвистывал
Город молчал и молчали дома
Белой акации гроздья душистые
Ночь напролет нас сводили с ума

Сад весь умыт был весенними ливнями
В темных оврагах стояла вода
Боже какими мы были наивными
Как же мы молоды были тогда

Годы промчались седыми нас делая
Где чистота этих веток живых
Только зима да метель эта белая
Напоминают сегодня о них

В час когда ветер бушует неистово
С новою силою чувствую я
Белой акации гроздья душистые
Невозвратимы как юность моя

Страшно оттого, что не живется — спится..
И все двоится, все четверится.
В прошлом грехов так неистово много,
Что и оглянуться страшно на Бога.

Да и когда замолить мне грехи мои?
Ведь я на последнем склоне круга...
А самое страшное, невыносимое, —
Это что никто не любит друг друга...

Зинаида Гиппиус "Страшное"

невыносимо близко твои ладони
невыносимо губы и привкус мятный
из небольшого, полуживого дома -
плачет а.н.вертинский невероятный.

словно кино романтическое, про чувства
словно песок под веки попал и в горло
я не грущу. грусть в рождество - кощунство.
это всё действие крепкого алкоголя.

это всё дно пластиковых стаканов
наших бумажных и электронных писем
[нынче так редко пишут.. и это странно]
[я не пишу стихов потому что бездарь]

впрочем - об этом - редко кто - не-напишет:

- все, кто носили чувства в толпе, на люди;
- все, кто снаружи светел и непорочен;
- кто указательным пальцем на нас - повсюду;

впрочем..

На той горе, попавшей пальцем в синий
И недоступный людям край небес,
Гадай о настоящем, но у линий
Над миром-морем потеряло вес

Прошедшее, и пусть кричит всем горлом
Полынный ветер киммерийских рвов,
На гибкий берег приземлились горы
Как стая мокрых чаек или слов,

А то бы можно предсказать по птицам,
Что вся история - прыжок козы,
Что слава городов - полет ресницы,
Но виноградину сними с лозы

И посмотри на солнце, или чаще
Подслушивают ракушек стихи,
Угадывая вечность в настоящем,
Бросают камушек и ждут круги...

Откуда такая нежность?
Не первые — эти кудри
Разглаживаю, и губы
Знавала темней твоих.

Всходили и гасли звезды,
Откуда такая нежность?—
Всходили и гасли очи
У самых моих очей.

Еще не такие гимны
Я слушала ночью темной,
Венчаемая — о нежность!—
На самой груди певца.

Откуда такая нежность,
И что с нею делать, отрок
Лукавый, певец захожий,
С ресницами — нет длинней?

...Загрустила осень: что в богатстве прока,
Если в целом мире нет тебе угла,
С янтарем да златом сущая морока?
Мутными дождями осень запила.
Закружила в парках, хохоча сквозь слезы,
В водосточных трубах поднимая вой,
В темных лужах гасли рыжих кленов звезды,
И старухи-ели плакали смолой....

Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно —
Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что — мой,
Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —

В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведем без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться — мне едино....

Цветаева

Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно -
Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий что - мой,
Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди
Лиц - ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной - непременно -

Луна!
Скажи мне, лукавая, есть ли кошелка,
Куда собираешь ты разные стоны?
Безумно-дышащих друг в друга
Влюбленных,
Девчонок,
Бормочущих таинства сонма?

Старух, воздыхающих болями тела,
И вдов, вспоминающих нежности мужа?
Ребенка, во сне победившего смело
Героя - злодея, несущего ужас?

Кошелка большая ли? Места в ней много ль?
Для стонов отца, потерявшего сына?
И стон матерей о судьбе своих милых,
Любимейших чад
Собери, и попробуй
На дно положить,
Пусть лежит, и не трогай,
Он вечный, его невозможно измерить,
Чтоб выделить место.

Заполни кошелку. Закрой ее плотно.
Проверь все-все щели.И верно храни,
Что доверено ночи.

А в новую ночь
Будешь с новой кошелкой.

Тебе доверяются тайны бессрочно.
И там высоко сохраняя в межзвездье
Безумие стонов,
Ты кажешься людям
Мудрейшей подругой:

Влюбленным внимаешь,
Колдуешь наивным,
Разумным вселяешь
Вселенскую мудрость…

А мне в той кошелке
Оставь только место
Для стонов услады. Для стонов томленья.
Для стонов истомы.
Считай меня глупой, наивной, коварной.
Но только пометь мне просимые звуки
Для стонов беспечных.

А я уж, поверь мне,
Полна послушания.

Слушай!
Луна-а!
Поверь мне,
Стоящей внизу под тобою
Вселенскою мудростью наделена ты.

Ты в близости с разумом
Самым могучим.
Ты с таинством магии
Венчана в ночи,
Не дай пополнять себя
Женщине мира,

Не очень смиренной. Не очень строптивой.
Не очень разумной в масштабе всемирном.
Но созданной этим же, знающим миром,
И путь проходящей его начертанием
Безвинно,
Безумными стонами горя!

Запретная любовь –

Подстреленная птица.

Запретная любовь –

Пропавшая страница.

Подавленная страсть:

Молчанье – твой удел.

Клокочущая боль –

Неясен твой предел.

Неверный выбор мой –

Фатальная ошибка,

Пропущенный удар,

Напрасная попытка.

Доспехи бытия –

Фальшивая улыбка.

Свиданье на бегу –

Привычная мне пытка.

Запретная любовь –

Болезненная тайна.

Неправильный роман,

Где сдержанность похвальна.

Пробежавшись взглядом по расплывающимся из-за усталости строчкам, Кристиан плюнул на это неблагодарное дело и решил, что лучше займётся этим завтра, а не в два часа ночи.

Nelebog, вы, похоже, темой ошиблись или правила игры не прочли

Моя песня - кубанское поле
Вьет колечки под сердцем Лаба
В каждом счастье присутствие боли
Подарила мне в жизни судьба
В каждой радости - капелька грусти
На морозе теплеет душа...
До чего ж в этом солнечном хрусте
Так пронзительно жизнь хороша!

Ветер был пронзительно белым,
Он летел по снежным пределам.
Он летел по холодным склонам.
Старый клен этим ветром сломан.

Но меня не сломать тебе, лютый!
Буду жить я до той минуты,
Пока в сердце любовь стучится
Робкой ласточкой, чудо – птицей…

Не любила, но плакала. Нет, не любила, но все же
Лишь тебе указала в тени обожаемый лик.
Было все в нашем сне на любовь не похоже:
Ни причин, ни улик.

Только нам этот образ кивнул из вечернего зала,
Только мы — ты и я — принесли ему жалобный стих.
Обожания нить нас сильнее связала,
Чем влюбленность — других.

Но порыв миновал, и приблизился ласково кто-то,
Кто молиться не мог, но любил. Осуждать не спеши!
Ты мне памятен будешь, как самая нежная нота
В пробужденьи души.

В этой грустной душе ты бродил, как в незапертом доме.
(В нашем доме, весною...) Забывшей меня не зови!
Все минуты свои я тобою наполнила, кроме
Самой грустной — любви.

Две гитары, зазвенев,
Жалобно заныли...
С детства памятный напев,
Старый друг мой - ты ли?

Как тебя мне не узнать?
На тебе лежит печать
Буйного похмелья,
Горького веселья!

Это ты, загул лихой,
Ты - слиянье грусти злой
С сладострастьем баядерки -
Ты, мотив венгерки!

Квинты резко дребезжат,
Сыплют дробью звуки...
Звуки ноют и визжат,
Словно стоны муки.

Что за горе? Плюнь, да пей!
Ты завей его, завей
Веревочкой горе!
Топи тоску в море!

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на жёлтой заре - фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как нёбо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко
Взор надменный и отдал поклон.
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: "И этот влюблён".

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступлённо запели смычки...
Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки...

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой легка...
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: "Лови!.."
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.

Плющ заползает в окно моей комнаты дерзко.
В ужасе еле заметно дрожит занавеска.
Комната - верх равнодушия к внешнему миру.
Двери, напротив, скрипят, словно ветхие мысли.
Стены устали стоять - им хоть вниз ли, хоть ввысь ли,
Только не здесь подпирать ненадежное небо.
Ветер врывается в комнату с музыкой следом.
Звуки углы заполняют, тесня паутину.
Трели нездешние льются на стертые вещи.
Что-то еще не хватает... Дополним картину:
Пару разбитых сердец, паутину из трещин.
Всё это кажется странным и, в принципе, лишним -
Комнате, полу, на нём облупившейся краске.
Даже хозяин со временем сделался пришлым.
С ветром разделен уют ненадежный по-братски.