Эта ночь,что мы в разлуке
Все невзгоды унесет,
Все печали и недуги в темный мир с собой возьмет.
Утром солнце встанет рано и не слышно в дом войдет
И так тихо,словно арфа свою песню запоет.

Я перечитывал не раз,
И снился мне ваш лик приветный,
И блеск и живость черных глаз.
Промчалась, полная невзгоды,
От вас далеко жизнь моя;
Ваш милый образ в эти годы
Как бы в тумане помнил я.
И как-то случай свел нас снова
В поре печальной зрелых лет...
Уже хотел я молвить слово,
Сказать вам дружеский привет;
Но вы какому-то французу
Свободу поносили вслух,
И русскую хвалили музу
За подлый склад, за рабский дух.
Меня тогда вы не узнали,
И я был рад: я увидал,
Как низко вы душою пали,
И вас глубоко презирал.
Скажите - в этот вечер скучный,
Когда вернулись вы домой,
Ужель могли вы равнодушно
На ложе сна найти покой?
В тиши угрюмой ночь глухая,
Тоску и ужас навевая,
Вам не шептала ли укор,
Что вы отступница святыня,
Что вы с корыстию рабыни
Свой голос продали за вздор?

По оборванным нервам
обломками стали
Ветер песню поёт,
навевая заклятья.
То, какими мы были
и какими мы стали-
Сигарета во рту
и на шее распятье.
Горизонты в пыли,
ветер приторно – сладок,
И полынная горечь
по воздуху веет.
Вот и осень кружится
ночным листопадом
И заходит без стука
в открытые двери.
По опущенным лицам
несбывшимся словом
Хлещет Правда Веков
и рыдает от боли.
Но чужие грехи
повторяются снова,
Словно чья-то холодная,
страшная воля.
По крестам городов,
по оборванным жилам
Вереницами снов
пролетают столетья.
Нас осталось немного,
но, покуда мы живы,
Будут Вера, Любовь
и Надежда на свете.

Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни
Надо шатер приподнять и взглянуть на мгновение в ночь.
Многое надо терять нам, печаль надо ведать на тризны
Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни.
Чтобы отчизну любить — в далях надо грустить об отчизне
Чтобы уста полюбить — прикасаться к ним надо не мочь.
Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни
Надо шатер приподнять и взглянуть на мгновение в ночь.

Извините, я тут всех сбила..(

Какая буря горечи в душе,
какие волны горя!
Тоска гудит, как ветер в камыше,
с глухой надеждой споря!

Вдали Отчизна, где ребенком я
встречал рассвет летучий...
Темнеет, скрыли милые края
коричневые тучи.

В неволе дух изнемогает мой.
Отчизна — все, что у меня осталось…
Отчизна — юность. Я — старик седой.
Как молодые годы помнит старость!

Орел летел все выше и вперед
К Престолу Сил сквозь звездные преддверья,
И был прекрасен царственный полет,
И лоснились коричневые перья.

Где жил он прежде? Может быть в плену,
В оковах королевского зверинца,
Кричал, встречая девушку-весну,
Влюбленную в задумчивого принца.

Иль, может быть, в берлоге колдуна,
Когда глядел он в узкое оконце,
Его зачаровала вышина
И властно превратила сердце в солнце.

Его любя сильней, чем брата,
- Любя в нем род, и трон, и кровь, -
О, дочь Элизы, Камерата,
Ты знала, как горит любовь.

Ты вдруг, не венчана обрядом,
Без пенья хора, мирт и лент,
Рука с рукой вошла с ним рядом
В прекраснейшую из легенд.

Благословив его на муку,
Склонившись, как идут к гробам,
Ты, как святыню, принца руку,
Бледнея, поднесла к губам.

Нелёгкий путь к освобождению брата,
Но дружелюбие она являла всем,
Хотя душа была тревогою объята,
Надежду не теряла в деле сем.
Там вороны в пути ей помогали,
Увидев боль души и сердца чистоту,
Дорогу к принцу и принцессе показали,
Расположили их сердца на доброту.
Дана от Бога власть для каждого народа;
И если в нашем деле истина, любовь –
Как в сказке, благодать дарует нам свободу
И щедро возместит потери наши вновь.
А в доброй сказке той – в меха её одели,
Карету золотую запрягли,
Подарков дали тьму - не словом, а на деле-
Благословив, по-царски, как могли.
На щедрость царскую приходит зависть мира –
Разбойников так манит чей-то дар –
Разграбив всё, забавы ищут, пира,
От зависти в сердцах горит пожар.
Грабёж и смерть всегда гуляют рядом,-
Нажива для грабителей нужней,-
Так алчность напоила сердца ядом,
Им жизнь – ничто; им золото важней.
Так жадность превращает души в свалку,
В непроходимую пустыню иногда.
А Герде тех даров даров было не жалко-
Свобода в сердце любящем всегда.

Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.

Это золото осеннее,
Эта прядь волос белесых —
Все явилось, как спасенье
Беспокойного повесы.

Я давно мой край оставил,
Где цветут луга и чащи.
В городской и горькой славе
Я хотел прожить пропащим.

Глухая пора листопада.
Последних гусей косяки.
Расстраиваться не надо:
У страха глаза велики.
Пусть ветер, рябину заняньчив,
Пугает ее перед сном.
Порядок творенья обманчив,
Как сказка с хорошим концом.
Ты завтра очнешься от спячки
И, выйдя на зимнюю гладь,
Опять за углом водокачки
Как вкопанный будешь стоять.
Опять эти белые мухи,
И крыши, и святочный дед,
И трубы, и лес лопоухий
Шутом маскарадным одет.
Все обледенело с размаху
В папахе до самых бровей
И крадущейся росомахой
Подсматривает с ветвей.
Ты дальше идешь с недоверьем.
Тропинка ныряет в овраг.
Здесь инея сводчатый терем,
Решетчатый тес на дверях.
За снежной густой занавеской
Какой-то сторожки стена,
Дорога, и край перелеска,
И новая чаща видна.

Глухая пора листопада.
Последних гусей косяки.
Расстраиваться не надо:
У страха глаза велики.

Пусть ветер, рябину занянчив,
Пугает её перед сном.
Порядок творенья обманчив,
Как сказка с хорошим концом.

Ты завтра очнёшься от спячки
И, выйдя на зимнюю гладь,
Опять за углом водокачки
Как вкопанный будешь стоять.

Опять эти белые мухи,
И крыши, и святочный дед,
И трубы, и лес лопоухий
Шутом маскарадным одет.

Всё обледенело с размаху
В папахе до самых бровей
И крадущейся росомахой
Подсматривает с ветвей.

Ты дальше идёшь с недоверьем.
Тропинка ныряет в овраг.
Здесь инея сводчатый терем,
Решётчатый тёс на дверях.

За снежной густой занавеской
Какой-то сторожки стена,
Дорога, и край перелеска,
И новая чаща видна.

Торжественное затишье,
Оправленное в резьбу,
Похоже на четверостишье
О спящей царевне в гробу.

И белому мёртвому царству,
Бросавшему мысленно в дрожь,
Я тихо шепчу: «Благодарствуй,
Ты больше, чем просят, даёшь».

Здесь царство Амазонок. Были дики
Их буйные забавы. Много дней
Звучали здесь их радостные клики
И ржание купавшихся коней.

Но век наш - миг. И кто укажет ныне,
Где на пески ступала их нога?
Не ветер ли среди морской пустыни?
Не эти ли нагие берега?

Давно унес, развеял ветер южный
Их голоса от этих берегов…
Давно слизал, размыл прибой жемчужный
С сырых песков следы подков…

.....Исполняя царевы веленья,
Не при мне ли нагие рабы
По пустыням таскали каменья,
Воздвигали вот эти столбы?
......

Летели солнечные стрелы
И волны - бешеные львы.
Так Вы лежали, слишком белый
От нестерпимой синевы...

А за спиной была пустыня
И где-то станция Джанкой...
И тихо золотилась дыня
Под Вашей длинною рукой.

....Города,
озорные и полные грусти...
Сколько раз
к запыленным вагонам несли вы
папиросы и яблоки,
рыбу и грузди,
крутобокие дыни ,
размякшие сливы!
....

Закатилось солнце за вагоны.
Вот еще один безвестный день,
Торопливый, радостный, зеленый
Отошел в таинственную тень...

Кто-то странный (видимо, не веря.
Что поэт из бронзы, неживой)
Постоял у памятника в сквере,
Позвенел о бронзу головой,

Посмотрел на надпись с недоверьем
И ушел, посвистывая, прочь...
И опять родимую деревню
Вижу я: избушки и деревья,
Словно в омут, канувшие в ночь.

Идут,
посвистывая ,
отчаянные из отчаянных.
Сзади тюрьма.
Впереди —
ни рубля.
Арабы,
французы,
испанцы
и датчане
лезли
по трапам
Коломбова корабля.

Больной, усталый лед,
Больной и талый снег...
И все течет, течет...
Как весел вешний бег
Могучих мутных вод!
И плачет дряхлый снег,
И умирает лед.
А воздух полон нег,
И колокол поет.
От стрел весны падет
Тюрьма свободных рек,
Угрюмых зим оплот, —
Больной и темный лед,
Усталый, талый снег...
И колокол поет,
Что жив мой Бог вовек,
Что Смерть сама умрет!

Повсюду вижу Бога моего,
Он чад своих отец — и не покинет,
Нет, не отвергнет никогда того,
В ком вера в Милосердного не стынет.

Господь, мой Бог — на суше, на водах,
И в шумном множестве, в мирском волненьи,
И в хижине, и в пышных теремах,
И в пристани души — в уединеньи…

Нет места, коего лучом Своим
Не озарял бы Он, повсюду-сущий;
Нет мрака, нет затменья перед Ним:
Всем близок Благостный и Всемогущий.

Разрезая носом воды,
ходят в море пароходы.
Дуют ветры яростные,
гонят лодки парусные.
Вечером,
а также к ночи,
плавать в море трудно очень.
Все покрыто скалами,
скалами немалыми.
Ближе к суше
еле-еле
даже
днем обходят мели.

Рушились горы, кипела земля
Звезды сходили с орбит
Не увидит теперь никто, никогда
Столь безумных сверкающих битв

Узнали мы все поражения срам
Силу сломала сила
И с тех давних пор заготовлена нам
В человеческом теле могила

Текут времена, меняем тела
Молчит придорожный камень
Лишь яростней бьется, ярче горит
В сердце творящий пламень

Сейчас лишены мы наших пламен
В земной куче хлама и пыли
Боги дрожат от наших имен
Хотя мы их сами забыли

«Горят твои ладони,
В ушах пасхальный звон,
Ты как святой Антоний,
Виденьем искушен».

«Зачем во дни святые
Ворвался день один,
Как волосы густые
Безумных Магдалин».

«Так любят только дети,
И то лишь первый раз».
«Сильней всего на свете
Лучи спокойных глаз».

«То дьявольские сети,
Нечистая тоска».
«Белей всего на свете
Была ее рука».

Ммм, на что отвечать?

на стихотворение animi_a

«Горят твои ладони,
В ушах пасхальный звон,
Ты как святой Антоний,
Виденьем искушен».

«Зачем во дни святые
Ворвался день один,
Как волосы густые
Безумных Магдалин».

«Так любят только дети,
И то лишь первый раз».
«Сильней всего на свете
Лучи спокойных глаз».

«То дьявольские сети,
Нечистая тоска».
«Белей всего на свете
Была ее рука».

______________
я просто опаздала с "яростным")

Любовь расставляет сети
Из крепких шелков;
Любовники, как дети,
Ищут оков.

Вчера ты любви не знаешь,
Сегодня весь в огне.
Вчера меня отвергаешь,
Сегодня клянешься мне.

Завтра полюбит любивший
И не любивший вчера,
Придет к тебе не бывший
Другие вечера.

Как я Вам - хорошеть до старости -
Клялась - и просыпала соль,
Как трижды мне - Вы были в ярости! -
Червонный выходил король.

Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

«Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..
За ночь одну она стала седой».

При дороге одиноко
Дуб растет тысячелетний,
На траве зеленой стоя,
До земли склоняя ветви.

Легкий ветер на рассвете
Между листьев пробегает,
Будто время молодое
Старику напоминает.

И поет он о минувшем,
Про безвестного кого-то,
Кто вскопал впервые землю,
Проливая капли пота.

В лесочке над речкой построена дачка.
На дачке живет небольшая собачка.
Собачка довольна и лесом, и дачей,
Но есть огорчения в жизни собачей.

Во-первых, собачку слегка обижает
Высокий забор, что ее окружает.
Ведь если б не этот противный забор,
То с кошками был бы другой разговор!

Ее огорчает, что люди забыли
Придумать собачкины автомобили.
Собачка обиды терпеть не желает:
Она на машины отчаянно лает!

Ей грустно глядеть на цветочные грядки:
Они у хозяев в таком беспорядке!
Однажды собачка их славно вскопала,
И ей же, представьте, за это попало!

Хозяин собачку за стол не сажает,
И это, понятно, ее обижает:
Не так уж приятно приличной собачке
сидеть под столом, ожидая подачки!

Но дайте собачке кусочек печенья-
И сразу окончатся все огорченья!

Каждый, кто ночью ест печенье,
Имеет на сей счёт собственное мненье.
И это мненье я уважаю,
Хотя своё печенье на ночь закрываю.
И прячу шоколад под свою подушку,
А баночку варенья - в мягкую игрушку.
Это для тех, кто сего достоин -
Я утром не хочу проснуться обездоленным.
Каждый, кто хочет под мою подушку,
Пусть шепнёт сначала
Мне причину в ушко.
А тот, кто меня угостит колбасою,
Тот будет мне другом, подругой, иль женою!
В одном я убеждаюсь только с каждым разом:
Дружить приходиться идти
С значительным запасом...

Я сладко изнемог от тишины и снов,
От скуки медленной и песен неумелых,
Мне любы петухи на полотенцах белых
И копоть древняя суровых образов.
Под жаркий шорох мух проходит день за днем,
Благочестивейшим исполненный смиреньем,
Бормочет перепел под низким потолком,
Да пахнет в праздники малиновым вареньем.
А по ночам томит гусиный нежный пух,
Лампада душная мучительно мигает,
И, шею вытянув, протяжно запевает
На полотенце вышитый петух.
Так мне, о господи, ты скромный дал приют,
Под кровом благостным, не знающим волненья,
Где дни тяжелые, как с ложечки варенье,
Густыми каплями текут, текут, текут.

Завтра встану и выбегу жадно
Встречу первому солнца лучу:
Вся душа встрепенется отрадно,
И мучительно жить захочу!

А недуг, сокрушающий силы,
Будет так же и завтра томить
И о близости темной могилы
Так же внятно душе говорить...

Могила,
ты ограблена оградой.
Ограда, отделила ты его
от грома грузовых,
от груш,
от града
агатовых смородин.
От всего,
что в нем переливалось, мчалось, билось,
как искры из-под бешеных копыт.
Все это было буйный быт —
не бытность.
И битвы —
это тоже было быт.
Был хряск рессор
и взрывы конских храпов,
покой прудов
и сталкиванье льдов,
азарт базаров
и сохранность храмов,
прибой садов
и груды городов.

"Живем мы что-то без азарта,
Однообразно, как в строю.
Не бойтесь бросить все на карту
И жизнь переломить свою."

Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью,—
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.

— Возвратись, — ему кричали дети,
И ладони складывали внуки,
— Ничего худого не случилось,
Овцы не наелись молочая,
Дождь огня священного не залил,
Ни косматый лев, ни зенд жестокий
К нашему шатру не подходили.

Берегите своих детей,
Их за шалости не ругайте.
Зло своих неудачных дней
Никогда на них не срывайте.
Не сердитесь на них всерьез,
Даже если они провинились,
Ничего нет дороже слез,
Что с ресничек родных скатились.
Если валит усталость с ног
Совладать с нею нету мочи,
Ну а к Вам подойдет сынок
Или руки протянет дочка.
Обнимите покрепче их,
Детской ласкою дорожите
Это счастье ? короткий миг,
Быть счастливыми поспешите.
Ведь растают как снег весной,
Промелькнут дни златые эти
И покинут очаг родной
Повзрослевшие Ваши дети.

Волны Дуная ласкают,
Ноги прохладой своей
И созерцая всё это,
Боль моя только сильней.

Еду дорогой пыльной,
Вновь задаю я вопрос,
В чём и когда провинился?
Я пред любовью своей.

Быть, лишь с тобою мечтая,
Ревностно верность храня,
Мне как набат прозвучала,
Злая измена твоя.

Я тебя мечтал на мгновенье.
Я тебя хотел откровеньем
Вынуть из сетей парадоксов,
Из лимонных джунглей и флоксов.
Я тебя мечтал обезвредить,
Уложить как шкуру медведя
На горячий пол у камина.
Я тебя мечтал пулей в спину,
Тёрном в душу, ядом в тарелку…
Но узнал дешёвку, подделку,
Плюнул и рассыпал в изножье.
Я тебя мечтал – искрой Божьей.

Раздели со мной последнюю таблетку пополам
Дай мне выдохнуть всю душу из груди, я так устал.
Я подарю тебе пулю, которой ты пристрелишь меня
Я подарю тебе колбу с ядом, которым ты отравишь меня.
Пуля летит, задевая воздух, сердце стучит, и в душе слёзы,
Капли яда в уголках рта поцелуем последним прилипнут к губам.
Осточертевшая картина моего больного счастья
Снова мозолит глаза
Если можешь убить меня - сделай это
Прямо сейчас.

У ворот Сиона, над Кедроном,
На бугре, ветрами обожженном,
Там, где тень бывает от стены,
Сел я как-то рядом с прокаженным,
Евшим зерна спелой белены.

Он дышал невыразимым смрадом,
Он, безумный, отравлялся ядом,
А меж тем, с улыбкой на губах,
Поводил кругом блаженным взглядом,
Бормоча: "Благословен Аллах!"

Боже милосердый, для чего ты
Дал нам страсти, думы и заботы,
Жажду дела, славы и утех?
Радостны калеки, идиоты,
Прокаженный радостнее всех.