У торосов со скул ветер слизывал пот,
Хохотала позёмка идущим — в лицо!
Кто со льда не ловил – никогда не поймёт,
Почему здесь так низок процент подлецов.
Из-под ног твоих взрывом предательский треск,
Под одеждой, огнём — ледяная вода!
Повезло, значит – вылез… Как будто – воскрес.
Не сумел – обвенчался с мечтой навсегда.
.
Пусть назавтра в газету, в скупой некролог
Обыватель воткнёт свой засаленный взгляд:
«Неужели он дома остаться не мог?»
Как ему объяснить – что такое закат?
Не увидеть ему – как танцует волна!
Слепят взгляд его шоры жирнеющих век…
Поминая тебя, мы пошлём его – «На …!»
Мы-то знаем, зачем должен жить человек!

Ростовщиком
он становится вскоре,
Ссужая золото
под проценты.
Его рабы
оформляют в конторе
Деловые бумаги,
счета,
документы.
Отлично работает бухгалтерия,
А он продолжает
свое лицемерие:
Списки в сенат
составляет дотошно,
Преследуя граждан,
живущих роскошно,-
И лет через триста
за это пройдоху
Одобрит Плутарх,
прославляя эпоху!
Римский сенатор
Марк Порций Катон
Был патриотом
римской твердыни:
Венки получая в Греции,
он
Беседовал с греками
лишь по-латыни
(Эллинским слогом
владея прекрасно!),
За это Плутарх
его хвалит ужасно!

Мой грозою сорван парус,
И челнок пучиной взят, —
Отложи на время гарус,
Подыми от прялки взгляд...

Расскажи про край родимый,
Хорошо ль живется в нем,
Всё лежит он недвижимый
Под туманом и дождем?

.....прошу прощения

Лодка колотится в сонной груди,
Ивы навязали, целуют в ключицы,
В локти, в уключины — о погоди,
Это ведь может со всяким случиться!

Этим ведь в песне тешатся все.
Это ведь значит — пепел сиреневый,
Роскошь крошеной ромашки в росе,
Губы и губы на звезды выменивать!

Это ведь значит — обнять небосвод,
Руки сплести вкруг Геракла громадного,
Это ведь значит — века напролет
Ночи на щелканье славок проматывать!

Ветер под окошками,
тихий, как мечтание,
А за огородами
в сумерках полей
Крики перепелок,
ранних звезд мерцание,
К табуну
с уздечкою
выбегу из мрака я,
Самого горячего
выберу коня,
И по травам скошенным,
удилами звякая,
Конь в село соседнее
понесет меня.
Пусть ромашки встречные
от копыт сторонятся,
Вздрогнувшие ивы
брызгают росой, -
Для меня, как музыкой,
снова мир наполнится
Радостью свидания
с девушкой простой!
Все люблю без памяти
в деревенском стане я,
Будоражат сердце мне
в сумерках полей
Крики перепелок,
дальних звезд мерцание,
Ржание стреноженных
молодых коней...

Из-за утеса, как из-за угла
почти в упор ударили в орла.
А он спокойно свой покинул камень,
Не оглянувшись даже на стрелка.
И как всегда, широкими кругами,
Не торопясь, ушел за облака.

Быть может - дробь совсем мелка была,
Для перепелок, а не для орла?
Иль задрожала у стрелка рука,
и пошатнулся тсвол дробовика?
Нет ни дробинки не скользнуло мимо,
А сердце и орлинное ранимо,
Орел упал, но средь далеких скал,
Чтоб враг не видел, не торжествовал

Ежевичник сыроватый
Нас ухватит цепкой лапой,
Меж кустов скользнет гюрза.
Фирюза.

Посмотри за шелковицу:
Там должны соединиться
Гор и неба бирюза.
Фирюза.

Здесь нам негде заблудиться:
Вот иранская граница,
Дай взглянуть тебе в глаза.
Фирюза.

Как забыть сухие скалы,
Слов несказанных обвалы,
На щеке блестит слеза.
Фирюза.

Полнолуние – ночь без сна
Мысли ее о тебе,
Бросающем лилии из окна
И растворяющемся во тьме

Дождь напоил улицы
И стало легче дышать
Листья кидались в лужицы
Отчаявшиеся летать.

Ветер ломал шелковицу
Раскидав плоды на балкон
И обласкал странницу,
Спешащую на поклон.

К Богу душа стремилась
Но луна опьянила ее
Сердце сильнее забилась
И в волненье горело лицо.

Он вышел из грома, шатаясь
Крикнув: «Вот он я – наяву!»
«Фауст, милый, останься!»
Разрезало тишину

Сверкнуло холодное небо
И как не было ничего,
Она опустилась плача
на каменное крыльцо

Ночь превращалась в пение
Трамвайных проводов
Вечное пересечение
Над рекою мостов

О, эти жлобские манеры!
От них шарахается даже черт
А с ним все музы, нимфы и гетеры!

Да, кстати, Фауст, что это за мода
Писать статьи гурьбой?
Не много для тебя ли «кислорода»?...
Вот раньше скромностью ты отличался
Был тих, раз в месяц появлялся
Ты нравился, тебя здесь ждали
Теперь твои статьи уж всех достали
И даже главную достали
Ее, Богиню Кали…

Тебе не враг я, Фауст. Вот даю совет
Не делай «просто человек» себе ты бед…

От скромности не подымая глаз,
С упрямою улыбкой на губах,
Ты говоришь, уже в который раз,
О том, чтоб я воспел тебя в стихах.

Зачем стихи? Не лучше ль, дорогая,
Куплю тебе я перстень золотой?!
- Купить - купи, но и воспеть - воспой.
Одно другому вовсе не мешает!

Эх, люди, люди! Как внушить вам все же,
Что тот, кто для поэзии рожден,
Способен в жизни "покривить" рублем,
Всем, чем угодно: злом или добром,
А вот строкою покривить не может.

Ведь я же превосходно понимаю,
Каких стихов ты неотступно ждешь.
Стихов, где вся ты ласково-простая,
Где твой характер ангельски хорош;

Где взгляд приветлив, добр и не коварен
И сердце полно верного огня;
И где тебе я вечно благодарен
За то, что ты заметила меня.

Вот так: то хмуря бровь, то намекая,
Ты жаждешь поэтических похвал.
И будь все это правдой, уверяю,
Я б именно вот так и написал!

Но ты же знаешь и сама, конечно,
Что все не так, что все наоборот,
И то, что я скажу чистосердечно,
В восторг тебя навряд ли приведет.

И если я решусь на посвященье,
Мне не придется заблуждаться в том,
Что будет ожидать меня потом
За этакое "злое преступленье"!

Я лучше ничего не напишу.
Я просто головою дорожу!

В былые дни, от музы песнопений
В кругу друзей я смело принимал
Игривых снов, веселых вдохновений
Живительный и сладостный фиал.
Тогда, не знав боязни осуждений
И прелести взыскательных похвал,
Мой гордый стих торжественно стоял.
Здесь, окружен великих именами,
Он трепетен, падующий пред вами.
Так, сторжища сует возведена
Пред клиросы молебного чертога,
Душа дрожит, таинственно полна
Присутствием создавшего их бога!

И знаю я тогда, холодный и бескрайний,
Что всё, что строим мы, мы строим на песке,
Что обладание действительное Тайной
Обязывает нас дрожать в дыре случайной
С кривой улыбкою на восковом лице.

Веницейской жизни, мрачной и бесплодной,
Для меня значение светло.
Вот она глядит с улыбкою холодной
В голубое дряхлое стекло.

Тонкий воздух кожи, синие прожилки,
Белый снег, зеленая парча.
Всех кладут на кипарисные носилки,
Сонных, теплых вынимают из плаща.

И горят, горят в корзинах свечи,
Словно голубь залетел в ковчег.
На театре и на праздном вече
Умирает человек.

Ибо нет спасенья от любви и страха,
Тяжелее платины Сатурново кольцо,
Черным бархатом завешенная плаха
И прекрасное лицо.

Тяжелы твои, Венеция, уборы,
В кипарисных рамах зеркала.
Воздух твой граненый. В спальне тают горы
Голубого дряхлого стекла.

Только в пальцах – роза или склянка,
Адриатика зеленая, прости!
Что же ты молчишь, скажи, венецианка,
Как от этой смерти праздничной уйти?

Черный Веспер в зеркале мерцает,
Все проходит, истина темна.
Человек родится, жемчуг умирает,
И Сусанна старцев ждать должна.

Я был разбужен спозаранку
Щелчком оконного стекла.
Размокшей каменной баранкой
В воде Венеция плыла.

Все было тихо, и, однако,
Во сне я слышал крик, и он
Подобьем смолкнувшего знака
Еще тревожил небосклон.

Он вис трезубцем скорпиона
Над гладью стихших мандолин
И женщиною оскорбленной,
Быть может, издан был вдали.

Теперь он стих и черной вилкой
Торчал по черенок во мгле.
Большой канал с косой ухмылкой
Оглядывался, как беглец.

Вдали за лодочной стоянкой
В остатках сна рождалась явь.
Венеция венецианкой
Бросалась с набережных вплавь.

обожаю Пастернака, особенно этот стих!

Когда луна своим сияньем
Вдруг озаряет мир земной
И свет ее над дальней гранью
Играет бледной синевой,

Когда над рощею в лазури
Рокочут трели соловья
И нежный голос саламури
Звучит свободно, не таясь,

Когда, утихнув на мгновенье,
Вновь зазвенят в горах ключи
И ветра нежным дуновеньем
Разбужен темный лес в ночи,

Когда беглец, врагом гонимый,
Вновь попадет в свой скорбный край,
Когда, кромешной тьмой томимый,
Увидит солнце невзначай, –

Тогда гнетущей душу тучи
Развеют сумрачный покров,
Надежда голосом могучим
Мне сердце пробуждает вновь.

Стремится ввысь душа поэта,
И сердце бьется неспроста:
Я знаю, что надежда эта
Благословенна и чиста!

Благословенны ночи бессонные
В смутной печали окна!
Сизые тени — как дни схороненные.
В белых полях — тишина.

Где-то, за далью, светлыми веснами
Жизнь говорливо гудит.
Дни мои встали темными соснами,
Пали молчанием плит.

Острою сталью, мукой отточена,
В сердце вошла тишина.
Благословенна в зимнюю ночь она
В смутной печали окна

Травка зеленеет,
Солнышко блестит;
Ласточка с весною
В сени к нам летит.
С нею солнце краше
И весна милей...
Прощебечь с дороги
Нам привет скорей!
Дам тебе я зерен,
А ты песню спой,
Что из стран далеких
Принесла с собой...

Щебетание птиц по утру,
Нас согреет весенней прохладой,
Они песню поют на ветру,
Для тебя этим утром желанной.
Ветер тихо за окнами ходит,
Ожидая чудесный твой взор,
По пятам твоим медленно бродит,
Бережет твою душу и тень.
Солнца луч освещает дорогу,
Что ведет тебя к счастью,мечте,
Ну а я тебе в время немое,
С добрым утром желаю тебе...

Лежат они глухие и немые,
Под грузом плотной от годов земли-
И юноши и люди пожилые,
Что на войну вслед за детьми пошли,
И женщины и девушки-девчонки,
Подружки, сестры наши, медсестренки,
Что шли на смерть и повстречались с ней,
В родных краях иль на чужой сторонке.

Заболеть бы как следует, в жгучем бреду
Повстречаться со всеми опять,
В полном ветра и солнца приморском саду
По широким аллеям гулять.

Даже мертвые нынче согласны прийти,
И изгнанники в доме моем.
Ты ребенка за ручку ко мне приведи,
Так давно я скучаю о нем.

Буду с милыми есть голубой виноград,
Буду пить ледяное вино
И глядеть, как струится седой водопад
На кремнистое влажное дно.

В городке приморском Ницце,
у "Негрески" на углу,
ели ракушки в горчице,
рыбу острую иглу.

Над постелью бывший шах,
Рамки в ракушках и бусах,—
В рамках — чучела в бурнусах
И солдаты при часах.

Чайник ноет и плюет.
На окне обрывок книжки:
«Фаршированные пышки»,
«Шведский яблочный компот».

Сыпь, гармоника! Скука... Скука...
Гармонист пальцы льет волной.
Пей со мною, паршивая сука.
Пей со мной.

Излюбили тебя, измызгали,
Невтерпёж!
Что ж ты смотришь так синими брызгами?
Или в морду хошь?

В огород бы тебя, на чучело ,
Пугать ворон.
До печенок меня замучила
Со всех сторон.

Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!
Пей, выдра! Пей!
Мне бы лучше вон ту, сисястую,
Она глупей.

Я средь женщин тебя не первую,
Немало вас.
Но с такой вот, как ты, со стервою
Лишь в первый раз.

Чем больнее, тем звонче
То здесь, то там.
Я с собой не покончу.
Иди к чертям.

К вашей своре собачей
Пора простыть.
Дорогая... я плачу...
Прости... Прости...

Сергей Есенин

Мое сердце - родник, моя песня - волна,
Пропадая вдали,- разливается...
Под грозой - моя песня, как туча, темна,
На заре - в ней заря отражается.
Если ж вдруг вспыхнут искры нежданной любви
Или на сердце горе накопится -
В лоно песни моей льются слезы мои,
И волна уносить их торопится.

Мягко, лоно, будь постельное,
Глубь глубокая — земля.
Колыханье колыбельное,
Лейся, поле шевеля.

Травы, заведите шепоты,
Вечер, росы расплесни,
Над могилой одиноко ты,
Божий глаз — звезда, блесни.

Утиши шаги беспечные,
Ты, кто мимо шел, спеша.
Вспомни: здесь на веки вечные
Убаюкана душа.

...И тогда узнаешь вдруг,
Как звучит родное слово.
Ведь оно не смысл и звук,
А уто́к1 пережитого,
Колыбельная основа
Наших радостей и мук.

Приближается звук
Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,
Молодеет душа.
И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку,
Не дыша.

Снится - снова я мальчик, и снова любовник,
И овраг, и бурьян.
И в бурьяне - колючий шиповник,
И вечерний туман.

Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю,
Старый дом глянет в сердце моё,
Глянет небо опять, розовея от краю до краю,
И окошко твоё.

Этот голос - он твой, и его непонятному звуку
Жизнь и горе отдам,
Хоть во сне, твою прежнюю милую руку
Прижимая к губам.

Пасхальный снег. Последняя причуда,
прощальный жест печальной белизны.
Из всех двенадцати Апрель-иуда
был ближе всех к распятию Весны.
Три долгих дня и три коротких ночи
шёл белый снег набухшею весной.
...И лишь шиповник красным кровоточил
под кедро-кипарисовой сосной.

Когда по родине метель
Неслась, как сивка-бурка,
Я снял с Башмачкина шинель
В потемках Петербурга.

Была шинелька хороша,
Как раз — и мне, и внукам.
Но начинала в ней душа
Хождение по мукам.

Я вспоминаю с «ох» и «ух»
Ту страшную обновку.
Я зарубил в ней двух старух
И отнял Кистеневку.

Шинель вела меня во тьму,
В капканы, в паутину.
Я в ней ходил топить Муму
И мучить Катерину.

Я в ней, на радость воронью,
Кровоточил, как треба,
И пулей царскую семью
Проваживал на небо.

Я в ней любил дрова рубить
И петли вить на шее.
Мне страшно дальше говорить,
Но жить еще страшнее.

Над прахом вечного огня,
Над скрипом пыльной плахи
Все больше веруют в меня
Воры и патриархи!

Никто не знает на земле,
Кого когда раздели,
Что это я сижу в Кремле
В украденной шинели.

Наш град ждёт патриарха,
Святейшего отца.
В огромном храме жарко,
Моленьям нет конца.

Мы долго ожидали
Его приезда к нам
Из сине – белой дали,
Подобной чистым снам.

И будет он в соборе
Молить Христа за нас…
И – тишина на море,
И – с неба Отчий глас !

Он кормчий нашей церкви,
И знает наперёд,
Куда надёжным ветром
Корабль наш пойдёт.

Житейские бьют волны —
Но кормчий у руля.
Видна при блеске молний,
Небесная земля.

Оплакиваю я ужасные дела, -
Христа на крест воздели, и терзали,
И унижениям подвергли без числа,
И старцев семь его, еще живого, очерняли.
Сыны Израиля, вы, порожденье зла,
Отточенный клинок в распятого вогнали;
И матери глава в пыли пред ним легла,
И чернь в округе бесновалась, весела.

Отзвучала гармония дня -
Замирают последние песни...
Ты, душа, порожденье огня,
В наступающем мраке воскресни.

На границе печалей дневных,
На границе вечерних веселий,
Загорайся огнем новоселий
По краям облаков грозовых.

Корявый строй ночных проекций
Глотает ангела «за фук» –
Так в разворот хмельного скерцо
Вползает маятника стук.

В мешке косого Дедмороза
Лепечут грешников башки.
Монах садится за кагором
Считать седые волоски.

Жрецы триумфа просят мяса:
Огни упали – и встают,
Ужо тащите, братцы, асса! –
Нас в феерический уют!

И, дирижируя весельем,
Звезда падучею больна.
Число небесных новоселий
Испито нынешним до дна!

Лист лежит пустой, непривычно белый
Ждёт проекций слов взмученной души,
Мой прошедший день я рисую смело,
Мыслей грунт готов, и рука спешит,
Лук натянут мой тетивой звенящей,
Напряжённость слов, монотонность фраз,
Гармоничность есть в нотах настоящих
Моих гласных букв в рифме, каждый раз
Я точил и брал новые аккорды,
Стих лепил, ваял архитектор душ
Был ли прав, не знал, но был очень гордым,
Что хоть кто-то раз душу грел от стуж
Возле костерка моего ковчега
Свечи зажигал он святым огнём,
И росли цветы прямо из-под снега,
Даже в темноте было словно днём.
Лист лежит пустой, непривычно белый
Ждёт проекций слов взмученной души,
Мой прошедший день я рисую смело,
Мыслей грунт готов, и рука спешит.

Льет на землю скупые лучи
Завихренное тучами небо,
И художник Сережа Тучнин
Пишет церковь Бориса и Глеба.
В день такой же, студеный и хмурый,
Без оттенков благой синевы,
В этой церкви молился князь Юрий —
Удалой основатель Москвы.

У старинного этого храма
Живописец трудился упрямо —
И продрог он, чудак человек!
— Поработал, Тучнин, и довольно!
Зря ты мерз и писал колокольню:
Ведь она — восемнадцатый век!

Отвечает Тучнин: — Не беда!
С колокольней еще живописней!—
И мы с ним соглашаемся: — Да,
Колокольня не кажется лишней.
Архитектор ее был толков,
Не чурался глубокого смысла,
Ибо строил спустя шесть веков,
А единый ансамбль сохранился!

Я вспомнил о тебе, моя могила,
Отчизна отдаленная моя,
Где рокот волн, где ива осенила
Глухую тень скалистого ручья.

Закат над рощею. Проходит стадо
Сквозь легкую тумана пелену...
Мой милый друг, мне ничего не надо,
Вот я добрел сюда и отдохну.

Старинный друг! Кто плачет, кто мечтает,
А я стою у этого ручья
И вижу, как горит и отцветает
Закатным облаком любовь моя...

Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,
Загрустила шибко обо мне,
Что ты часто xодишь на дорогу
В старомодном ветxом шушуне.

И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.

Ничего, родная! Успокойся.
Это только тягостная бредь.
Не такой уж горький я пропойца,
Чтоб, тебя не видя, умереть.

я по-прежнему такой же нежный
И мечтаю только лишь о том,
Чтоб скорее от тоски мятежной
Воротиться в низенький наш дом.

я вернусь, когда раскинет ветви
По-весеннему наш белый сад.
Только ты меня уж на рассвете
Не буди, как восемь лет назад.

Не буди того, что отмечалось,
Не волнуй того, что не сбылось,-
Слишком раннюю утрату и усталость
Испытать мне в жизни привелось.

И молиться не учи меня. Не надо!
К старому возврата больше нет.
Ты одна мне помощь и отрада,
Ты одна мне несказанный свет.

Так забудь же про свою тревогу,
Не грусти так шибко обо мне.
Не xоди так часто на дорогу
В старомодном ветxом шушуне.

Блеклая роза печально дышала,
Солнца багровым закатом любуясь,
Двигалось солнце,— она трепетала,
В темном предчувствии страстно волнуясь.
Сумерки быстро на землю спустились,
Мрак непроглядный шел следом за ними,
Трепетно розы листы шевелились,
Страстно следя за тенями ночными.
Роза шептала: «О, милый, найдешь ли
Темною ночью любовь и подругу?
Мраком покрытый, внезапно, придешь ли
К темному, полному свежести лугу?»
Лились неясные грустные звуки,
Розы ли стоны, ручья ли журчанье?
Кто это знает? Исполнена муки,
Роза увяла в своем ожиданьи...
Утро роскошно проснулось над лугом,
Милый явился на страстные звуки...
Бедная, нежная сердцем подруга
К небу простерла колючие руки...
Тихо сказала: «Прости», угасая...
Свистнул в ответ соловей беспощадный;
Куст одинокий крылом задевая,
Дальше умчался, поклонников жадный...

Что там было? Ширь закатов блеклых,
Золоченых шпилей легкий взлет,
Ледяные розаны на стеклах,
Лед на улицах и в душах лед.

Разговоры будто бы в могилах,
Тишина, которой не смутить...
Десять лет прошло, и мы не в силах
Этого ни вспомнить, ни забыть.

Тысяча пройдет, не повторится,
Не вернется это никогда.
На земле была одна столица,
Все другое - просто города.

Не знаю, какая столица:
Любая, где людям - не жить.
Девчонка, раскинувшись птицей.
Детеныша учит ходить.

А где-то зеленые Альпы.
Альпийских бубенчиков звон...
Ребенок растет на асфальте
И будет жестоким - как он.

Марина Цветаева

Полнолунье и мех медвежий,
И бубенчиков легкий пляс...
Легкомысленнейший час! — Мне же
Глубочайший час.

Умудрил меня встречный ветер,
Снег умилостивил мне взгляд,
На пригорке монастырь светел
И от снега — свят.

Вы снежинки с груди собольей
Мне сцеловываете, друг,
Я на дерево гляжу, — в поле
И на лунный круг.

За широкой спиной ямщицкой
Две не встретятся головы.
Начинает мне Господь — сниться,
Отоснились — Вы.

С пышно развевающимся флагом,
Точно броненосец по волнам,
Точно робот, отвлеченным шагом,
Музыка пошла навстречу нам.

Неохотно, не спеша, не сразу,
Прозревая, но еще слепа, —
Повинуется ее приказу
Чинно разодетая толпа.

Все спокойно. Декольте и фраки
Сдержанно, как на большом балу,
Слушают в прозрачном полумраке
Смерти и бессмертию хвалу.

Только в ложе молодая дама
Вздрогнула — и что-то поняла.
Поздно... Мертвые не имут срама
И не знают ни добра, ни зла!

Поздно... Слейся с мировою болью.
Страшно жить, страшнее умереть...
Холодно. И шубкою собольей
Зябнущего сердца не согреть.

Увядать так красиво никто под луной не умеет,
Не умеет так долго, себя позабыв, догорать.
Не проси ни о чём: мы не станем так быстро умнее,
И в мгновение ока не сдастся седьмая печать.

Не проси ни о чём: я и так допоздна задержалась,
И ещё... Я не Белая Дама, а так, человек.
Я задумчива? Да, есть и тайна, и самая малость
Ощущенья эпох, но не я предсказала наш век.

Говорили и то, что пророчества - дело бессмертных,
Усомнилась в том я(да простит мне премудрый старик).
Неужели виновен, чьи мысли свободны, инертны,
Неужели не вечен, чей эхом ответил нам крик?

Вы помните еще ту сухость в горле,
Когда, бряцая голой силой зла,
Навстречу нам горланили и перли
И осень шагом испытаний шла?

Но правота была такой оградой,
Которой уступал любой доспех.
Все воплотила участь Ленинграда.
Стеной стоял он на глазах у всех.

И вот пришло заветное мгновенье:
Он разорвал осадное кольцо.
И целый мир, столпившись в отдаленьи,
B восторге смотрит на его лицо.

Как он велик! Какой бессмертный жребий!
Как входит в цепь легенд его звено!
Все, что возможно на земле и небе,
Им вынесено и совершено.

Я раб царя. С восхода до заката,
Среди других, свершаю тяжкий труд,
И кус гнилой - единственная плата
За стон, за пот, за тысячи минут.

Когда мечта отчаяньем объята,
Свистит жестокий над плечами кнут,
И каждый день товарища иль брата
Крюками к общей яме волокут.

Я раб царя, и жребий мой безвестен;
Как тень зари, исчезну без следа,
Меня с земли судьба сотрет, как плесень;

Но след не минет скорбного труда,
И простоит, близ озера Мерида,
Века веков, святая пирамида.

Как живые изваянья, в искрах лунного сиянья,
Чуть трепещут очертанья сосен, елей и берез;
Вещий лес спокойно дремлет, яркий блеск луны приемлет
И роптанью ветра внемлет, весь исполнен тайных грез.
Слыша тихий стон метели, шепчут сосны, шепчут ели,
В мягкой бархатной постели им отрадно почивать,
Ни о чем не вспоминая, ничего не проклиная,
Ветви стройные склоняя, звукам полночи внимать.

Чьи-то вздохи, чье-то пенье, чье-то скорбное моленье,
И тоска, и упоенье,- точно искрится звезда,
Точно светлый дождь струится,- и деревьям что-то мнится
То, что людям не приснится, никому и никогда.
Это мчатся духи ночи, это искрятся их очи,
В час глубокой полуночи мчатся духи через лес.
Что их мучит, что тревожит? Что, как червь, их тайно гложет?
Отчего их рой не может петь отрадный гимн небес?

Всё сильней звучит их пенье, всё слышнее в нем томленье,
Неустанного стремленья неизменная печаль,-
Точно их томит тревога, жажда веры, жажда бога,
Точно мук у них так много, точно им чего-то жаль.
А луна всё льет сиянье, и без муки, без страданья
Чуть трепещут очертанья вещих сказочных стволов;
Все они так сладко дремлют, безучастно стонам внемлют
И с спокойствием приемлют чары ясных, светлых снов.