Я думаю о том что есть
На свете счастье или смерть
Но все же мне не так охота
Видеть средь нас идиота.

Ведь их не много но они есть
И их число не счесть
Зачем они нужны
Хотя они смертны, как и мы.

Зачем о них нам думать
Ведь думать о себе
Гораздо приятней
Вам как и мне.

Они есть и будут всегда
И не изменить нам никогда
Эту жизнь идиотов и нас
Как я хочу хорошей жизни сейчас.

Чеканка ночи стала резче.
Сместился вверх воздушный пласт,
И загудело все, и вещи
Запели - кто во что горазд -
Из-за реки, ветлой грачиной,
В корону мартовскую хвой...

А здесь, под кровлей, домовой
Зачиркал, зашуршал лучиной.
Шесток, заслонкой дребезжа,
Заплакал песенку дождя.
Подсвечник протянулся выше,
Колыша радужным крылом.
Смолой закапал ветхий дом,
Гроза рассыпалась по крыше -
И звезды свежие зажглись.

Четыре гола пали в ряд,
Над ними трубы не гремят,
Их сосчитал и тряпкой вытер
Меланхолический голкипер
И крикнул ночь. Приходит ночь,
Бренча алмазною заслонкой,
Она вставляет чёрный ключ
В атмосферическую лунку.
Открылся госпиталь. Увы,
Здесь форвард спит без головы

Ликует форвард на бегу.
Теперь ему какое дело!
Недаром согнуто в дугу
Его стремительное тело.
Как плащ, летит его душа,
Ключица стукается звонко
О перехват его плаща.
Танцует в ухе перепонка,
Танцует в горле виноград,
И шар перелетает ряд.

Его хватают наугад,
Его отравою поят,
Но башмаков железный яд
Ему страшнее во сто крат.
Назад!

Свалились в кучу беки,
Опухшие от сквозняка,
Но к ним через моря и реки,
Просторы, площади, снега,
Расправив пышные доспехи
И накренясь в меридиан,
Несётся шар.

В душе у форварда пожар,
Гремят, как сталь, его колена,
Но уж из горла бьёт фонтан,
Он падает, кричит: «Измена!»
А шар вертится между стен,
Дымится, пучится, хохочет,
Глазок сожмёт: «Спокойной ночи!»
Глазок откроет: «Добрый день!»
И форварда замучить хочет.

Четыре гола пали в ряд,
Над ними трубы не гремят,
Их сосчитал и тряпкой вытер
Меланхолический голкипер
И крикнул ночь. Приходит ночь.
Бренча алмазною заслонкой,
Она вставляет чёрный ключ
В атмосферическую лунку.
Открылся госпиталь. Увы,
Здесь форвард спит без головы.

Над ним два медные копья
Упрямый шар верёвкой вяжут,
С плиты загробная вода
Стекает в ямки вырезные,
И сохнет в горле виноград.
Спи, форвард, задом наперёд!

Спи, бедный форвард!
Над землёю
Заря упала, глубока,
Танцуют девочки с зарёю
У голубого ручейка.
Всё так же вянут на покое
В лиловом домике обои,
Стареет мама с каждым днём...
Спи, бедный форвард!
Мы живём.

За полчаса до сна в озябший профиль улиц,
втирается луна к доверию - зимы.
Малиновый сироп висит по краю блюдец:
Под шерстяной фонарь затоптаны следы.
Украдены цвета чеширскими котами,
замотана в клубок дневная канитель.
Скрипит входная дверь - петельно. Сквозняками
застигнуто врасплох мерцание свечей.

По-прежнему сопит на кухне старый чайник.
Роняет мятный вкус на выбеленный стол:
Подушечный уют припрятан на диване,
Двухсотый раз подряд потерян счет ворон.

За полчаса до сна привычные обряды:
Взведен на левый бок будильника курок.
Опустошен листом, обычный слой тетрадок:
Размерянный стихом выкладываю слог.

Неровный слог апрельского стиха -
Как привкус поцелуя на губах.
Чернильной пылью в светлых облаках,
Нашептывают строки свысока,
Расправив крылья, заспанные птицы.
И счастье есть в сумбуре праздных дней -
Когда весна, откинув снежный шлейф,
Стучит в ворота Северной Столицы.

Но живет в нем задор прежней вправки
Деревенского озорника.
Каждой корове с вывески мясной лавки
Он кланяется издалека.
И, встречаясь с извозчиками на площади,
Вспоминая запах навоза с родных полей,
Он готов нести хвост каждой лошади,
Как венчального платья шлейф.

Отпусти, капитан, в увольнение,
Пусть подменит меня кто-нибудь,
Я хочу в это утро осеннее
На прощанье на город взглянуть.

Я не кинусь на вывески броские,
Может, выпью немного вина,
Ты же слышал рассказы матросские,
Как к другому уходит жена.

Я вернулся из дальнего плаванья
В дом, который не видел давно,
А в том доме, как в вымершей гавани,
Ни одно не светилось окно.

"Первыми вымерли мамонты,
Очень их, мамонтов, жаль,
Когда вспоминаешь про мамонтов
В душе расцветает печаль."

А ты не поверишь, но ангелы тоже с работы
Приходят под вечер, порою, изрядно устав.
И их утомляют любые мирские заботы –
Попробуй быть бодрым весёлым, весь день отлетав…
А ты не поверишь, но ангелы крылья снимают,
Идут, /ну, наверно, куда?/ прямиком сразу в душ,
Пылинки и прочую грязь аккуратно смывают,
Пытаясь /напрасно/ отчистить усталость из душ…
А ты не поверишь, но ангелы, чайник поставив,
Садятся на кухне и, молча, глядят за окно.
И думают – утром проснутся и, крылья расправив,
Пойдут-полетят на работу свою всё равно…
А ты не поверишь, но ангелы плачут ночами,
Припомнив какую-то /детскую? взрослую?/ смерть.
И столько в слезах этих боли, горючей печали,
О том, что помочь не смогли, не успев прилететь…

Сердца крик несется вдаль
Туда, где ты. И вновь печаль,
Как верная подруга, крадется тенью вслед за мной,
Лишая радости, веселия, покоя.

Ужасен холод вечеров,
Их ветер, бьющийся в тревоге,
Несуществующих шагов
Тревожный шорох на дороге.

Холодная черта зари —
Как память близкого недуга
И верный знак, что мы внутри
Неразмыкаемого круга.

Внутри меня в кулак
Вдруг сжались нервы.
Я взял совет у Зла,
Одним из первых.

Внутри меня дрожат
Душа и сердце,
Я был у Зла, но жаль
Успел согреться.

Внутри меня свербят
Ошметки веры.
От головы до пят
Я слился с серым.

Внутри меня теперь
Так много грусти.
К добру открыта дверь,
Но Зло не пустит..

Согреться - два одеяла,
Как в детстве,
Бьется сердце
От удара к удару.
Я и не услышала,
Когда его не стало.
Ни много, ни мало-
Две жизни в одну...

Созерцая осколки синего,
Веточкой собираю
Крупицы инея -
Нашего с тобой
Одного на двоих имени.
В пустоту....

Согретые в карманах камни
Пусть даже выброшу –
Не станет легче.
Изношу
Старые вещи...
Они одни на двоих у нас.
Слишком жарко.
Жалко...

Мы Истиной когда-то рождены,
Разбиты на осколки искушеньем,
Прозревшие чужим воображеньем,
Невидимы стыдом своей вины.

Оставив Храм Любви - заветный рай,
От истины, уйдя непослушаньем,
Добра и зла исполненные знаньем,
Отправились в непознанного край.

Любовь на похоть подменили там,
Надев чинов лукавые одежды,
Сплели из злата клетку для надежды,
Оставив веру возвращенья в Храм.

И новые волны,
В непознанный час,
Все новые волны
Вставали для нас.

Шумели, сверкали,
И к дали влекли,
И гнали печали,
И пели вдали:

"Гляди, погляди же,
Как бездна светла!
Все ближе и ближе
Лазурная мгла!"

Как синие горы,
Упавшие вниз,
Морские узоры
В громаду слились.

Закрыли громадой
Меня и тебя.
Я гибну с отрадой,
Я гасну любя.

В загадочном взоре,
Волнуясь, тону,
И слушаю в Море
Морскую волну.

Я люблю тебя и небо, только небо и тебя,
Я живу двойной любовью, жизнью я дышу, любя.

В светлом небе - бесконечность: бесконечность милых глаз.
В светлом взоре - беспредельность: небо, явленное в нас.

Я смотрю в пространство неба, небом взор мой поглощен.
Я смотрю в глаза: в них та же даль пространств и даль времен.

Бездна взора, бездна неба! Я, как лебедь на волнах,
Меж двойною бездной рею, отражен в своих мечтах.

Так, заброшены на землю, к небу всходим мы, любя...
Я люблю тебя и небо, только небо и тебя.

Днем вершу я дела суеты,
Зажигаю огни ввечеру.
Безысходно туманная — ты
Предо мной затеваешь игру.

Я люблю эту ложь, этот блеск,
Твой манящий девичий наряд,
Вечный гомон и уличный треск,
Фонарей убегающий ряд.

Я люблю, и любуюсь, и жду
Переливчатых красок и слов.
Подойду и опять отойду
В глубины протекающих снов.

Как ты лжива и как ты бела!
Мне же по сердцу белая ложь...
Завершая дневные дела,
Знаю — вечером снова придешь.

Кухня, грязная кастрюля,
Закопчённая плита -
Между них всю жизнь верчусь я -
Суета и пустота...
Шила, мыла, убирала -
Не ждала ничьих похвал,
Но как Золушка мечтала -
Хоть бы раз попасть на бал!

Платье бальное моё,
мне не фея подарила,
Не надеясь на неё,
я сама его пошила.
Не в карете золотой,
Круглой, словно тыква - глобус,
Вёз меня на бал простой,
Переполненный автобус.

Уж вечер надвинуться хочет,
Туман над волнами растет,
Таинственно море рокочет,
И что-то белеясь, встает.

Из волн поднимается фея
И села со мной у зыбей.
Вздымаются груди, белея
Под легким покровом у ней.

Она обняла, охватила, -
Больнее мне все и больней.
"Меня ты не в меру сдавила,
Прекрасная фея морей!"

- "Тебя я руками сжимаю,
Насильно в объятиях жму,
Тобой я согреться желаю
В вечернюю хладную мглу".

Луна все взирает бледнее
С заоблачной выси своей.
"Твой взор все мутней и влажнее,
Прекрасная фея морей!"

Вверх к заоблачным далям
В край не взятых высот
Там где всё начиналось
Взвод идет на восток
В край не взятых высот
Вверх к заоблачным далям
В край не взятых высот
Там где всё начиналось
Свой продолжит поход.
Этот призрачный взвод....

Она ещё совсем мала,
Лет пять на свете прожила,
A здесь в лесу полно чудес,
Как сказка, манит тёмный лес.
Откуда Оле знать о том,
Что бой гремел в лесу густом,
Что эти ямы в два ряда
Звались траншеями тогда.

И Оля дальше в лес бежит,
От мамы спрятаться спешит.
Вот яма на её пути,
Здесь маме дочку не найти.
Откуда Оле знать o том,
Что стойкий взвод в лесу густом
В окопах двадцать дней лежал
И оборону здесь держал.

И Оля вновь бежит вперёд,
Как сказка, лес её влечёт.
В другую яму забралась,
Срывает ягоды, смеясь.
Откуда Оле знать o том,
Что каждый шаг в лесу густом,
Весёлый путь среди цветов
Оплачен кровно смельчаков.

Откуда Оле знать o том!..

:)

Ягоды красной рябины
Падают в грязь на дороге,
Что бы неумолимо
Кому-то попасть под ноги.

Каплями крови разлиты,
Обречены на муки...
Будто в последней молитве
Тянутся тонкие руки...

Тихо хрустят под ногами
Соком налитые грозди...
Я их поднимаю руками,
Но мне они шепчут: "

Бросьте...Здесь некуда закатиться,
Здесь камни холодные дремлют..
Здесь не суждено возродиться,
Упав на согретую землю...

И коль уж пришлось родиться
В бетонной неволе, с вами,
Уж лучше, чем долго томиться,
Погибнем у вас под ногами..."

Светлый сон, ты не обманешь,
Ляжешь в утренней росе,
Алой пылью тихо встанешь
На закатной полосе.

Солнце небо опояшет,
Вот и вечер — весь в огне.
Зайчик розовый запляшет
По цветочкам на стене.

На балконе, где алеют
Мхи старинных балюстрад,
Деды дремлют и лелеют
Сны французских баррикад.

Его закон - неутомимо,
Как скряга, в памяти сбирать
Улыбки женщины любимой,
Зеленый взор и неба гладь.

Дремать Танкредом у Армиды,
Ахиллом возле кораблей,
Лелея детские обиды
На неосмысленных людей.

Слишком легким плащом одетый,
Повторяю свои обеты.
Ветер треплет края одежды —
Не оставить ли нам надежды?

Плащ холодный — пускай скитальцы
Безотчетно сжимают пальцы.
Ветер веет неутомимо —
Веет вечно и веет мимо.

Мы пришельцы в земле неродной.
Мы скитальцы по этой чужбине,
И знакомое слово "Домой..."
В наших мыслях никак не остынет.

Здесь всё схвачено: жизнь и уют.
Здесь всё сделано: быт и дороги.
Но чужие здесь песни поют,
И чужие мечты и тревоги.

И никто не нашёл, что искал,
Страждут, маются бедные люди.
Сюда каждый по своему попал,
Только родину вряд ли забудет.

Кто духом нищ, кто слезы льет,
Кто правды алчет, правды жаждет,
Кто кроток был и незлобив,
Кто сердцем чист, миролюбив,
Кто от людей невинно страждет,
Кого поносят в клеветах
И злобным словом оскорбляют,
Кого за правду изгоняют -
Им будет мзда на небесах!..
Гонимы были и пророки...

Когда гоним тоской неутолимой,
Войдешь во храм и станешь там в тиши,
Потерянный в толпе необозримой,
Как часть одной страдающей души, —
Невольно в ней твое потонет горе,
И чувствуешь, что дух твой вдруг влился
Таинственно в свое родное море
И заодно с ним рвется в небеса...

Поцелуй меня нежно, таинственно,
Закружи в объятиях сна.
Пусть любви простая истина,
На двоих у нас одна.
Своей киской меня назови,
При свечах со мной потанцуй.
Зажигает город огни,
Нежно, страстно меня поцелуй.
Лепестками рубиновых роз
Устели наш дом.
В моём сердце ты не гость,
Ты хозяин в нём.
Будь со мною искренен,
Что тебя тревожит?
Пусть простая истина
В тебе останется тоже!

Рубины искр летели в небеса -
Костер горел.
Жар от него уже добрался до лица -
Я тихо пел.

Я радовался жизни от души,
Душа кричит.
Раиса в том костре горит.
Горит, молчит.

Еще минуты две назад,
Она жила.
Она жила и криком помощь, как могла,
Звала, звала.

Воссоздать сумею ли, смогу
Образ человека на снегу?
Он лежит, обеими руками
Провод,
два конца его схватив,
Собственной судьбой соединив
Пустоту, молчание, разрыв,
Тишину
Между двумя кусками.

Пулемет над головою бьет,
Слабый снег под гимнастеркой тает...
Только он не встанет, не уйдет,
Провода не бросит, не оставит.

Мат старшин идет через него,
И телефонистку соблазняют...
Больше - ничего.
Он лежит.
Он ничего не знает.

Знает! Бьет, что колокол, озноб,
Судорога мучает и корчит.
Снова он застыл, как сноп, как гроб.
Встать не хочет.

Дотерпеть бы! Лишь бы долежать!..
Дотерпел! Дождался! Долежался!
В роты боевой приказ добрался.
Можно умирать - или вставать.

По всей земле - колокола, колокола, колокола!
Царица сына родила! Царица сына родила!
Душа - на части!
Царица сына родила! Какое счастье!
Царица сына родила - и в одночасье
Царь людям выкатил вина и выдал платья,
И всем бросали серебро царевы братья.
Царь мужика поцеловал
И все, что было, раздавал,
И отменить пообещал в стране законы,
И всё купчишке подарить хотел корону...
Царица сына родила! Царица сына родила!
По всей земле - колокола, колокола, колокола...

Ты оденешь меня в серебро,
И когда я умру,
Выйдет месяц - небесный Пьеро,
Встанет красный паяц на юру.

Мертвый месяц беспомощно нем,
Никому ничего не открыл.
Только спросит подругу - зачем
Я когда-то ее полюбил?

В этот яростный сон наяву
Опрокинусь я мертвым лицом.
И паяц испугает сову,
Загремев под горой бубенцом...

Знаю - сморщенный лик его стар
И бесстыден в земной наготе.
Но зловещий восходит угар -
К небесам, к высоте, к чистоте.

Смейся, паяц,
Над разбитой любовью и
Над несчастной судьбой земли,
Спящей давно
Сумрачным сном.
Смейся, паяц,
Над словами моих стихов
И над рифмой к слову "любовь",
И надо мной.

За ветхой сторою мы рано затаились,
И полночь нас мечтой немножко подразнила,
Но утру мы глазами повинились,
И утро хмурое простило...

А небо дымное так низко нависало,
Всё мельче сеял дождь, но глуше и туманней,
И чья-то бледная рука уже писала
Святую ложь воспоминаний.

Всё, всё с собой возьмем. Гляди, как стали четки
И путь меж елями, бегущий и тоскливый,
И глянцевитый верх манящей нас пролетки,
И финн измокший, терпеливый.

Но ты, о жаркий луч! Ты опоздал. Ошибкой
Ты заглянул сюда,— иным златися людям!
Лишь сумрачным словам отныне мы улыбкой
Одною улыбаться будем!

Все как раньше: в окна столовой
Бьется мелкий метельный снег,
И сама я не стала новой,
А ко мне приходил человек.

Я спросила: «Чего ты хочешь?»
Он сказал: «Быть с тобой в аду».
Я смеялась: «Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй беду».

Но, поднявши руку сухую,
Он слегка потрогал цветы:
»Расскажи, как тебя целуют,
Расскажи, как целуешь ты».

Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По местам затрепетало.

И было Слово...
Вечное.
Потом
затрепетала,
дрогнула душа,
но Слово кончилось,
и опустевший дом,
глядевший вслед,
почти что не дышал.
И тень вставала на дыбы,
и горбился закат,
и дым стелился из трубы
на помертвевший сад.
Все решено.
И ты ушел
от помыслов пустых,
и дома прах,
и дола шелк,
и корчи пресвятых,
все позади.
А что потом?
От бед до новых бед?
От пустоты до пустоты?
И корка на обед
крошила зубы,
Ветер выл,
слеза пришла,
и боль,
и стон...
И на круги своя
вернулось все.
Покой и сон,
Любовь
и Вера,
мать Ея...

И всё сошлось:
все мысли, всё во всём…
Слова сошлись и помыслы о сущном
в недвижимом, как перед судным днём,
на всём прошедшем и на всём грядущем.

Из века в век тянулась колея.
И это мог я издали увидеть —
как сходятся и Небо, и Земля, —
не как всегда теряются из виду.

Дробились сны:
грозы простыл мотив,
мелело в реках, разливалось в реках…
Ночь продолжалась, продолжался миф
о подвигах, о равенстве, о греках.

До зари сидел я на утесе,
На туман глядел я, недвижимый;
Простирался, будто холст бесцветный,
Покрывал седой туман окрестность.
Вдруг подходит незнакомый мальчик.
"Что сидишь ты, - говорит мне, - праздный?
Что глядишь на этот холст бесцветный,
Или ты навек утратил жажду
Бодрой кистью вызывать картины?"

Торжествует белизною холст.
К схватке с ним готовится художник.
Откровевенен белый холст и прост,
но союз меж ними невозможен.

Белый холст все краски поглотил -
мастер извлекает краски спектра.
В противостоянье равных сил -
превосходство и победа мэтра.

Бесконечность осеннего неба

Поглощает тебя и меня.

Помнишь, как под пушистым снегом

Тихо спят пустые поля…

Есть дорога прямая
Как доеду не знаю
Как доеду скорее
Буду уж никакой
Потому что я еду
Потому что мы едем
Потому что там будем
Где есть шанс быть собой

На Пустые Холмы
Есть три правильных слова
На Пустые Холмы
По дороге мы снова
На Пустые Холмы
Ведёт нас дорога
На Пустые Холмы
Мы под небом и с Богом

Есть в дикой роще, у оврага,
Зеленый холм. Там вечно тень.
Вокруг — ручья живая влага
Журчаньем нагоняет лень.
Цветы и травы покрывают
Зеленый холм, и никогда
Сюда лучи не проникают,
Лишь тихо катится вода.
Любовники, таясь, не станут
Заглядывать в прохладный мрак.
Сказать, зачем цветы не вянут,
Зачем источник не иссяк? —
Там, там, глубоко, под корнями
Лежат страдания мои,
Питая вечными слезами,
Офелия, цветы твои!

По небу синему тучки плывут,
По лугу тени широко бегут;
Тени ль толпой на меня налетят -
Дальние горы под солнцем блестят;
Солнце ль внезапно меня озарит -
Тень по горам полосами бежит.
Так на душе человека порой
Думы, как тени, проходят толпой;
Так иногда вдруг тепло и светло
Ясная мысль озаряет чело.

Что из того, что на груди портрет
Любовницы, давно уже забытой,
Теперь ношу; ведь в сердце мысли нет
О том, что было — и во тьме сокрыто.

И мало ль их, желающих найти
В сердцах чужих любовь и поклоненье,
По скользкому пути дерзающих идти,
Чтоб счастье брежжилось хотя одно мгновенье!

Нет, эта красота меня не привлечет;
При взгляде на, нее мне вспомнится другая:
Счастливое дитя, что молодость поет,
Прекрасное дитя,— Любовь моя родная.

И разве, посмотрев на вянущий цветок,
Не вспомнится другой, живой и ароматный,
Украсивший красавицы венок
В весенний день, под небом благодатным?

Доколе гражданин довольный
Без страха может засыпать
И дети — подданные вольны
По мыслям жизнь располагать,
Везде Природой наслаждаться,
Везде наукой украшаться
И славить прелести твои;

Доколе злоба, дщерь Тифона,
Пребудет в мрак удалена
От светло-золотого трона;
Доколе правда не страшна
И чистый сердцем не боится
В своих желаниях открыться
Тебе, владычице души;

...Эй, бедняга!
Подходи —
Поцелуемся...

Хлеба!
Что впереди?
Проходи!

Черное, черное небо.

Злоба, грустная злоба
Кипит в груди...
Черная злоба, святая злоба...

Товарищ! Гляди
В оба!...