Ночь холодная мутно глядит
Под рогожу кибитки моей,
Под полозьями поле скрипит,
Под дугой колокольчик гремит,
А ямщик погоняет коней.

За горами, лесами, в дыму облаков
Светит пасмурный призрак луны.
Вой протяжный голодных волков
Раздаётся в тумане дремучих лесов.—
Мне мерещатся странные сны.

Мне всё чудится: будто скамейка стоит,
На скамейке старуха сидит,
До полуночи пряжу прядёт,
Мне любимые сказки мои говорит,
Колыбельные песни поёт.

Я котенку своему колыбельную спою.
Под морозы и метели
Спи, мой ангел, в колыбели –
Баюшки-баю.

Спи-усни, мой любый, нежный,
На подушке белоснежной.
Спи, мой ангел ясноглазый,
День грядет, грядут проказы.

Я на звездах поколдую,
На чело твое подую,
Чтобы сладкий, безмятежный
Сон сморил твой дух мятежный.

Не было в доме мышей, а было много карандашей. Лежали
они на столе у папы и попали котенку в лапы. Как помчался
он вприпрыжку, карандаш поймал, как мышку,

И давай его катать -
Из-под стула под кровать,
От стола до табурета,
От комода до буфета.
Подтолкнет - и цап-царап!
А потом загнал под шкап.

Ждет на коврике у шкапа,
Притаился, чуть дыша...
Коротка кошачья лапа -
Не достать карандаша!

Затушился ожог –
не углядишь;
покатился снежок –
белая мышь...
Это рельсами лыж
наперекос
перечёркнут престиж
замороженных рос.

Эта лужица лжет,
притворяясь живой,
это кружится год
по пустой мостовой,
это кажет испод
кайнозойская тьма,
это молью в комод
постучалась весна...

Скакал он долго в Казахстан
От мирных ныне парижан.
И встал он на краю земли
От милой родины вдали.
Но как назвать казачий стан?
Он вспомнил бодрых парижан:
Какой бон шанс, какой престиж -
Стоит в степи его Париж!
И минул век, минёт второй.
Теперь поёт казак другой,
Как прадед воевал Париж,
Такой родной до самых крыш

гимн

Солнца диск золотой
Над равниной степной.
Все невзгоды прошёл
Мой народ как герой.
Испокон, из веков
Наша слава идёт.
Непокорен и горд
Мой казахский народ.

Ты мой народ, вечный народ,
Я здесь расцвёл, и здесь мой род,
С песней звеня, сердце моё знает
Родина навеки – это Казахстан.

Путь потомкам открыт,
Широка степь лежит.
Здесь свободный живёт
И единый народ.
Эра новая ждёт
Мой счастливый народ.
Вместе встали стеной,
Мой народ вот такой.

Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?

.....

Я пью призраки красоты,

Они у меня в глазах;

Ослепительные формы,

Обжигающие чувства.



Сокроюсь под сень Олимпийцев,

Лишь там отдохновенье,

Под их сияющей тенью,

В лучах эллинизма.



В лучах любви и тепла;

В лучах яростной страсти;

В лучах боли и страдания;

В лучах покоя и счастья!

Двух нежных рук оттолкновенье -
В ответ на ангельские плутни.
У нежных ног отдохновенье,
Перебирая струны лютни.

Где звонкий говорок бассейна,
В цветочной чаше откровенье,
Где перед робостью весенней
Старинное благоговенье?

Окно, светящееся долго,
И гаснущий фонарь дорожный...
Вздох торжествующего долга
Где непреложное: "не можно"...

В последний раз - из мглы осенней -
Любезной ручки мановенье...
Где перед крепостью кисейной
Старинное благоговенье?

Он пишет кратко - и не часто...
Она, Психеи бестелесней,
Читает стих Экклезиаста
И не читает Песни Песней.

А песнь все та же, без сомненья,
Но, - в Боге все мое именье -
Где перед Библией семейной
Старинное благоговенье?

Нет веры к вымыслам чудесным,
Рассудок всё опустошил
И, покорив законам тесным
И воздух, и моря, и сушу,
Как пленников – их обнажил;
Ту жизнь до дна он иссушил,
Что в дерево вливала душу,
Давала тело бестелесным!..

***

В роскошной Греции, оливами покрытой,
Где небо так светло, там только, Афродита,
Явиться ты могла,
Где так роскошно Кипр покоится на волнах,
И где таким огнем гречанок стройных полны
Восточные глаза!

Как я люблю тот вымысел прекрасный!
Был день; земля ждала чего-то; сладострастно
К равнине водяной
Припал зефир: в тот миг таинственный и нежный
Родилась Красота из пены белоснежной —
И стала над волной!

Дорога ведет под обрыв,
Где стала травва на колени
И призраки диких олив,
На камни рога положив,
Застыли, как стадо оленей.
Мне странно, что я еще жив
Средь стольких могил и видений.

Я сторож вечерних часов
И серой листвы надо мною.
Осеннее небо мой кров.
Не помню я собственных снов
И слез твоих поздних не стою.
Давно у меня за спиною
Задвинут железный засов.

А где-то судьба моя прячет
Ключи от степного костра,
И спутник ее до утра
В багровой рубахе маячит.
Ключи она прячет и плачет
О том, что ей песня сестра
И в путь собираться пора.

Седые оливы, рога мне
Кладите на плечи теперь,
Кладите рога, как на камни:
Святой колыбелью была мне
Земля похорон и потерь.

исправила)))

Знаю, видел я, что за плотной ставней
Взор ее следил, затуманен дремой,
Но тоска моя, ах, не обрела в ней
Взоров ответных.

О, прощай навек! кораблем влекомый,
Уезжаю я, беглеца печальней,
Песне я внемлю, так давно знакомой,
Милое море!

Что я встречу там, за лазурью дальней:
Гроб ли я найду иль ключи от рая?
Что мне даст судьба своей наковальней,
Счастье иль горе?

Нет, с постоянством геометра
Я числю каждый раз без слов
Мосты, часовню, резкость ветра,
Безлюдность низких островов.

Я чту обряд: легко заправить
Медвежью полость на лету,
И, тонкий стан обняв, лукавить,
И мчаться в снег и в темноту,

И помнить узкие ботинки,
Влюбляясь в хладные меха...
Ведь грудь моя на поединке
Не встретит шпаги жениха...

Ведь со свечой в тревоге давней
Ее не ждет у двери мать...
Ведь бедный муж за плотной ставней
Ее не станет ревновать...

Чем ночь прошедшая сияла,
Чем настоящая зовет,
Все только — продолженье бала,
Из света в сумрак переход...

Усадьба ночью, чингисхань!
Шумите, синие берёзы.
Заря ночная, заратустрь!
А небо синее, моцарть!
И, сумрак облака, будь Гойя!
Ты ночью, облако, роопсь!..

На веселье иль кручину,
К ближним ли под кров родной,
Или в грустную чужбину
Он спешит, голубчик мой?

Сердце в нём ретиво рвётся
В путь обратный или вдаль?
Встречи ль ждёт он—не дождётся,
Иль покинутого жаль?

Ждёт ли перстень обручальный,
Ждут ли путника пиры
Или факел погребальный
Над могилою сестры?

Как узнать? уж он далёко!
Месяц в облако нырнул,
И в пустой дали глубоко
Колокольчик уж заснул.

Сразу стало тихо в доме,
Облетел последний мак,
Замерла я в долгой дреме
И встречаю ранний мрак.

Плотно заперты ворота,
Вечер черен, ветер тих.
Где веселье, где забота,
Где ты, ласковый жених?

Не нашелся тайный перстень,
Прождала я много дней,
Нежной пленницею песня
Умерла в груди моей.

Она покоится на вышитых подушках,
Слегка взволнована мигающим лучом.
О чем загрезила? Задумалась о чем?
О новых платьях ли? О новых ли игрушках?

Шалунья-пленница томилась целый день
В покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала.
От гнета пышного, от строгого хорала
Уводит в рай ее ночная тень.

Не лгали в книгах бледные виньеты:
Приоткрывается тяжелый балдахин,
И слышен смех звенящий мандолин,
И о любви вздыхают кастаньеты.

Поет, краснея, медь. Над горном
Стою - и карлик служит мне;
Согбенный карлик в платье черном,
Какой являлся мне во сне.

Сбылось немного - слишком много,
И в гроб переплавляю медь.
Я сам открыл себе дорогу,
Не в силах зной преодолеть.

Последним шествием украшен,
Склонюсь под красный балдахин .
И прогремят останки башен
С моих довременных вершин.

И вольно - смуглая гадалка,
Спеша с потехи площадной,
Швырнет под сени катафалка
Свой воскрешающий запой.

Тогда - огромен бледным телом -
Я красной медью зазвучу.
И предо мною люди в белом
Поставят бледную свечу.

И выше, выше я парил,
За грани вечные светил,
В чертог духов и божьей славы,
И слышал их, и видел трон,
Где восседит незримый он,
И сотряслись мои составы,
И зазвучали как тимпан:
Мне долу вторил океан,
Гор_е_ мне вторили перуны,
Мои все жилы были струны,
Я сам - хваления орган.

Твой глас незримый, как дым в избе.
Смиренным сердцем молюсь тебе.

Овсяным ликом питаю дух,
Помощник жизни и тихий друг.

Рудою солнца посеян свет,
Для вечной правды названья нет.

Считает время песок мечты,
Но новых зерен прибавил ты.

В незримых пашнях растут слова,
Смешалась с думой ковыль-трава.

На крепких сгибах воздетых рук
Возводит церкви строитель звук.

Есть радость в душах - топтать твой цвет,
На первом снеге свой видеть след.

Но краше кротость и стихший пыл
Склонивших веки пред звоном крыл.

Есенин...

Нет солнца, но светлы пруды,
Стоят зеркалами литыми,
И чаши недвижной воды
Совсем бы казались пустыми,
Но в них отразились сады.
Вот капля, как шляпка гвоздя,
Упала - и, сотнями игол
Затоны пруда бороздя,
Сверкающий ливень запрыгал -
И сад зашумел от дождя.
И ветер, играя листвой,
Смешал молодые березки,
И солнечный луч, как живой,
Зажег задрожавшие блестки,
А лужи налил синевой...
Вон радуга... Весело жить
И весело думать о небе,
О солнце, о зреющем хлебе
И счастьем простым дорожить;
С открытой бродить головой,
Глядеть, как рассыпали дети
В беседке песок золотой...
Иного нет счастья на свете...

Анна Ахматова


"Нам бы только до взморья добраться,
Дорогая моя!" - "Молчи..."
И по лестнице стали спускаться,
Задыхаясь, искали ключи.


Мимо зданий, где мы когда-то
Танцевали, пили вино,
Мимо белых колонн Сената,
Туда, где темно, темно.


"Что ты делаешь, ты безумный!"-
Нет, я только тебя люблю!
Этот ветер - широкий и шумный,
Будет весело кораблю!"


Горло тесно ужасом сжато,
Нас в потемках принял челнок...
Крепкий запах морского каната
Задрожавшие ноздри обжег.


"Скажи, ты знаешь наверно:
Я не сплю? Так бывает во сне..."
Только весла плескались мерно
По тяжелой невской волне.


А черное небо светало,
Нас окликнул кто-то с моста,
Я руками обеими сжала
На груди цепочку креста.


Обессиленную, на руках ты,
Словно девочку внес меня,
Чтоб на палубе белой яхты
Встретить свет нетленного дня.

Ахматова.

То феи... в легкий хоровод
Слетелись при луне.
Спасенья нет; уж все бойцы
В волшебной стороне.

Лишь он, бесстрашный вождь Гаральд,
Один не побежден:
В нетленный с ног до головы
Булат закован он.

Я заглянул во столько глаз,
Что позабыл я навсегда,
Когда любил я в первый раз
И не любил - когда?
Как тот севильский Дон-Жуан,
Я - Вечный Жид, минутный муж.
Я знаю сказки многих стран
И тайну многих душ.

Мгновенья нежной красоты
Соткал я звездный хоровод.
Но неисчерпанность мечты
Меня зовет - вперед.

Что было раз, то было раз.
Душе любить запрета нет,
Хочу я блеска новых глаз,
Непознанных планет.

Волненье сладостной тоски
Меня уносит вновь и вновь.
И я всегда гляжу в зрачки,
Чтоб в них читать - любовь.

Бальмонт

Лишь только Дон Жуан, сойдя к реке загробной
И свой обол швырнув, перешагнул в челнок, -
Спесив, как Антисфен, на весла нищий злобный
Всей силой мстительных, могучих рук налег.

За лодкой женщины в волнах темно-зеленых,
Влача обвислые нагие телеса,
Протяжным ревом жертв, закланью обреченных,
Будили черные, как уголь, небеса.

Смеялся Сганарель и требовал уплаты;
А мертвецам, к реке спешившим из долин,
Дрожащий дон Луис лишь показал трикраты,
Что дерзкий грешник здесь, его безбожный сын.

Озябнув, куталась в свою мантилью вдовью
Эльвира тощая, и гордый взор молил,
Чтоб вероломный муж, как первою любовью,
Ее улыбкою последней одарил.

И рыцарь каменный, как прежде, гнева полный,
Взрезал речную гладь рулем, а близ него,
На шпагу опершись, герой глядел на волны,
Не удостаивая взглядом никого.

В час вечерний, час заката
Колесницею крылатой
Наплывает Петроград,
И горит над медным диском
Ангел твой над обелиском,
Словно солнца светлый брат.

Я не плачу, я спокоен,
Я моряк, поэт и воин,
Не поддамся палачу.
Пусть клеймят клеймом позорным,
Знаю, сгустком крови черным
За свободу я плачу.
За стихи и за отвагу,
За поэмы и за шпагу.

И сегодня город мой,
В час вечерний, час заката
Колесницею крылатой
Унесет меня домой...

Есть некий час, в ночи, всемирного молчанья,
И в оный час явлений и чудес
Живая колесница мирозданья
Открыто катится в святилище небес.

Тогда густеет ночь, как хаос на водах,
Беспамятство, как Атлас, давит сушу;
Лишь Музы девственную душу
В пророческих тревожат боги снах!

Курятся, крутят рощ отроги,
Синеются в сияньи дня,
И стрелы летнего огня
Так упоительно не строги!
Прозрачно розовеют пятки
Проворных нимф на небесах.
В курчавых скрытые лесах
Кукушки заиграли в прятки.
И только снится иногда
Шатанье накрененных палуб:
Ведь путевых не надо жалоб,
Коль суша под ногой тверда.

И пока над Царским Селом
Лилось пенье и слезы Ахматовой,
Я, моток волшебницы разматывая,
Как сонный труп, влачился по пустыне,
Где умирала невозможность,
Усталый лицедей,
Шагая напролом.
А между тем курчавое чело
Подземного быка в пещерах темных
Кроваво чавкало и кушало людей
В дыму угроз нескромных.
И волей месяца окутан,
Как в сонный плащ, вечерний странник
Во сне над пропастями прыгал
И шел с утеса на утес.
Слепой, я шел, пока
Меня свободы ветер двигал
И бил косым дождем.

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник -
Пройдет, зайдет и вновь покинет дом.
О всех ушедших грезит конопляник
С широким месяцем над голубым прудом.

Есенин...

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник -
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
О всех ушедших грезит конопляник
С широким месяцем над голубым прудом.

И только с небес потемневших, неспешно ступающих в ночь,
Вдруг, молвил невидимый вещий, отбросив безмолвие прочь:
”Коль благ устремленья напор, отныне, ты данности странник,
Я - светоч тебе и опора! Творца, ты навеки Избранник.

Твоя любовь - тот круг магический,
Который нас от жизни отделил.
Живу не прежней механической
Привычкой жить, избытком юных сил.

Осталось мне безмерно малое,
Но каждый атом здесь объят огнем.
Неистощимо неусталое
Пыланье дивное - мы вместе в нем.

Пойми предел, и устремление,
И мощь вихреобразного огня,
И ты поймешь, как утомление
Безмерно сильным делает меня.

Сколько раз я этого боялась,
Чтоб вот так расцвечивался мир! —
Чтоб сквозь боль, отчаянье, усталость
Из мужчины возникал кумир,
Чтоб менялись блики тьмы и света,
Вдруг преображая все и всех…
Я же знаю, отчего он — этот,
Этот неуемный глупый смех…
Хорошо, что никуда не деться,
Что замки все сорваны, и вот —
В женском израсходованном сердце
Восьмиклассница вдруг оживет.
И случайным солнышком согрета
После всех Кассандр, Елен и Федр…
Господи, спасибо и за это!
Как же ты неистощимо щедр!

Ох, времечко! Скорехонько
Летишь ты, хоть без крыл.
Уж двадцать лет ровнехонько,
Как в Питере я был.
В питейном департаменте
Служение имел,
На каменном фундаменте
Домишком я владел.
С особами отличными
В знакомстве состоял,
Поклонами приличными
Начальству угождал.
Как всё переменилося!
Мне Питер стал чужой;
Всё новое явилося,
Чуть пахнет стариной!
Секрет мой обнародовать
Вновь прибыл я в него,
Хоть много израсходовать
Пришлось мне для того.
Одно мне утешительно,
Что ведать кой-кому
Секрет такой спасительно.
Приступим же к нему:

В молчании несложно быть героем...
В святые возведя - в тебя я верю.
... А помнишь, как мечталось, что построим
Мы замок на фундаменте борделя?

Уж верно - стать журавлику синицей,
Коль танец лебедят - и тот приватный...
... Почти что год - не в силах разродиться -
Я ген храню твой черный... доминантны.

Куда ни кинешь усталый взор –
всё те же тайны, секреты те же,
один и тот же мадридский двор,
где Наг Нагайной давно отслежен,
где Бог Привата приватно мил,
а на открытость – табу ответом,
где шито-крыто меня любил,
и так приватно даря букеты
тайком от серых Нагайн, мой Наг
(чтоб не прознали, иначе – амба),
по-королевски впотай-но-наг,
читал хореи мои и ямбы.

Взяв нежно за руку, в глаза - сказать:
«Нужна ты, больше жизни мне….
Ты - сон и радость, огонь и красота.
Ты - мир, спокойствие, открытость,
Любимая моя - ЖЕЛАННАЯ МЕЧТА!!!»

Почто сидишь
и на меня нисколько не глядишь
а я значек поставив на бумаге
лишь о твоей мечтаю влаге
ужель затронул вдруг тебя мой взгляд манящий
ужели страсть в твою проникла грудь
и ты глядишь теперь сюда все чаще
так поскорей же милая моею будь.

Непостижимость пауз при иканьи –
Всевышней Воли несомненный знак.
Смирись же, Веничка, пред Божьим наказаньем...
Да будет так, Господь... Да будет так!

А всё за что? – за жажду всё успеть,
И просто жажду, что со мною ежечасно.
”Memento mori” – рядом Жизнь и Смерть.

И этот приступ дал понять мне ясно -
чтоб с осторожностью рассматривал и впредь
Жизнь, как коктейль, манящий и опасный.

Чем же
Тут могу помочь я?
Можеть быть, вот этой ночью
На балкон пробраться снизу
По железу,
По карнизу
Цепко, с выступа на выступ,
Взять и пыль
И хмель
На приступ,
У окошка очутиться,
Стукнуть, будто клювом птица,
Чтоб окно ты распахнула.
Ты бы встала
И взглянула -
Что за птаха залетела?
Ничего не разглядела,
У окна бы постояла,
А закрыть не - захотела.

Пусть волн штормовые накаты
Бьют в днище тревожный набат.
Я верю в надёжность каната
И в якоря цепкий захват.

Я верю, что буйства угаснут,
Что вновь засияет лазурь.
Но жить в ожидании счастья
Я стану от бурь и до бурь.

Лишь буря меня окрыляет,
К неведомой дали зовёт.
Кто бурю изведал, тот знает,
Как сердце в ненастье поёт.
(Вера Боголюбова

Старик! А давно ли
ты ходишь за стадом?
- Давно, - говорит. - Колокольня вдали
Деревин еще оглашала набатом,
И ночью светились в домах фитили.
- А ты не заметил, как годы прошли?
- Заметил, заметил! Попало как надо.
- Так что же нам делать, узнать интересно...
- А ты, - говорит, - полюби и жалей,
И помни
хотя бы родную окрестность,
Вот этот десяток холмов и полей...
- Ну ладно! Я рыжиков вам принесу...

Окрестность думает стихами,
Но мы не разбираем слов.
То нарастает, то стихает
Шальная ритмика ветров.

Неся дожди на берег дымный,
В раструбы раковин трубя,
Моря себе слагают гимны —
И сами слушают себя.

И скачут горные потоки
По выступам и валунам,
Твердя прерывистые строки,—
Но только грохот слышен нам.

Лишь в день прощанья, в час ухода,
В миг расставальной тишины
Не шумы, а стихи природы,
Быть может, каждому слышны.

В них сплетены и гром и шорох
В словесную живую нить,—
В те строки тайные, которых
Нам негде будет разгласить.

Вадим Шефнер