Эта ручка с хлыстом на отлете,
Потемневший от времени фон,
О какой Вы мечтали работе? -
Бесконечно в Вас кто-то влюблен.

В самом черном из снов не приснится
Вам такая работа и быт,
Только тень уронили ресницы,
Только тень. А душа не болит.

Улыбайтесь же вечно с портрета,
Но скажу я Вам, что неспроста
По душе моей, снегом одетой,
Протянулся рубец от хлыста.

Л.Ямпольская

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.
Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?
Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.
Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.
Когда потемки наступают
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Ее прекрасные глаза.

Исступленье, безумье, припадок... —
сигаретный удушливый дым
одновременно горек и сладок,
ибо поровну нами делим.

Там, где сны — о потерянном память,
где и в снах нерушимого нет —
обжигая дорогу губами,
я целую ушедшего след.

Анна Комарова

Суматошный февраль, обжигая морозным кадилом,
И не думает власть отдавать хохотушке-весне.
Уберите, сударыня, Ваши листы и чернила,
Чай зелёный, заваренный Вами, налейте-ка мне.

И под песню метели, на Вас неотрывно взирая,
Расскажу я о том, что с весною немного знаком,
Что она, как и Вы - озорная, святая, цветная, -
Через пару недель постучится в Ваш маленький дом.

Вы ей руку подайте, за стол свой её посадите
И налейте всё тот же зелёный дымящийся чай,
А она Вам прошепчет:"Вы только, мой друг, не грустите,
Ни к чему в этом доме зима и холодный февраль..."

«Сегодня ночью снился мне Петров.
Он, как живой, стоял у изголовья.
Я думала спросить насчет здоровья,
но поняла бестактность этих слов».

Она вздохнула и перевела
взгляд на гравюру в деревянной рамке,
где человек в соломенной панамке
сопровождал угрюмого вола.

Петров женат был на ее сестре,
но он любил свояченицу; в этом
сознавшись ей, он позапрошлым летом,
поехав в отпуск, утонул в Днестре.

Вол. Рисовое поле. Небосвод.
Погонщик. Плуг. Под бороздою новой
как зернышки: «на память Ивановой»
и вовсе неразборчивое: «от...»

Чай выпит. Я встаю из-за стола.
В ее зрачке поблескивает точка
звезды — и понимание того, что,
воскресни он, она б ему дала.

Она спускается за мной во двор
и обращает скрытый поволокой,
верней, вооруженный его взор
к звезде, математически далекой.

Когда туманы поволокой
Затмят мой взор - наступит ночь:
Небес с Луной родная дочь,
Что вдаль зовёт звездой высокой.

И по нескошеной траве,
Навстречу счастью и рассвету,
Пойду сквозь старые заветы,
Что разьедали душу мне.

Найду ли я свои желанья...
Не ведаю.Но к ним стремясь
Я становлюсь другим.И вязь
Небесных рун откроет тайны...

Снежная мгла взвилась.
Легли сугробы кругом.

Да. Я с тобой незнаком.
Ты — стихов моих пленная вязь.

И, тайно сплетая вязь,
Нити снежные тку и плету.

Ты не первая мне предалась
На темном мосту.

Здесь — электрический свет.
Там — пустота морей,
И скована льдами злая вода.

Я не открою тебе дверей.
Нет.
Никогда.

И снежные брызги влача за собой,
Мы летим в миллионы бездн...
Ты смотришь всё той же пленной душой
В купол всё тот же — звездный...

И смотришь в печали,
И снег синей...

Темные дали,
И блистательный бег саней...

И когда со мной встречаются
Неизбежные глаза,—

Глуби снежные вскрываются,
Приближаются уста...

Вышина. Глубина. Снеговая тишь.
И ты молчишь.

И в душе твоей безнадежной
Та же легкая, пленная грусть.

О, стихи зимы среброснежной!
Я читаю вас наизусть.

Я этот город знаю наизусть -
От тупиков до площади заглавной.
Он грустный, он на всех наводит грусть,
Он все в туманах плавает, он плавный…
Он на волнах качается мертво,
Застывшей птицей вписываясь в берег.
Благословенье жителям его,
И в полной мере - каждому по вере.
Он из себя нас гонит, как собак,
Он нас зовет, моля о состраданье,
И ныне присно жить он будет так,
Как боль готова вырваться рыданьем.

На небе зарево. Глухая ночь мертва.
Толпится вкруг меня лесных дерев громада,
Но явственно доносится молва
Далекого, неведомого града.

Ты различишь домов тяжелый ряд,
И башни, и зубцы бойниц его суровых,
И темные сады за камнями оград,
И стены гордые твердынь многовековых.

Так явственно из глубины веков
Пытливый ум готовит к возрожденью
Забытый гул погибших городов
И бытия возвратное движенье.

Молчит и он... как труп безглавый,
Еще в крови, еще дымясь;
Не небеса, ожесточась,
Его снесли огнем и лавой:
Твердыня, избранная славой,
Земному грому поддалась!
Три царства перед ней стояло,
Перед одной... таких громов
Еще и небо не метало
С нерукотворных облаков!
В ней воздух кровью напоили,
Изрешетили каждый дом
И, вместо камня, намостили
Ее свинцом и чугуном.
Там по чугунному помосту
И море под стеной течет.
Носили там людей к погосту,
Как мертвых пчел, теряя счет...
Свершилось! Рухнула твердыня,
Войска ушли... кругом пустыня,
Могилы... Люди в той стране
Еще не верят тишине,
Но тихо... В каменные раны
Заходят сизые туманы,
И черноморская волна
Уныло в берег славы плещет...
Над всею Русью тишина,
Но - не предшественница сна:
Ей солнце правды в очи блещет,
И думу думает она.

Она пришла на землю незаметная,
Она легла у ног цветным ковром.
Вернулась долгожданная, заветная.
Задумчивая стала за окном.

Она пришла ни ветрами, ни ливнями.
Она пришла крадущимся дождем
Зимы предшественница молчаливая,
Которую мы так печально ждем.

И небо плачет вместе с нею горько.
Вода упрямо убегает с крыш.
И ветерок листвой играет только,
Как тихий и застенчивый малыш.

О, мой застенчивый герой,
ты ловко избежал позора.
Как долго я играла роль,
не опираясь на партнера!

К проклятой помощи твоей
я не прибегнула ни разу.
Среди кулис, среди теней
ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду
я шла пред публикой жестокой -
все на беду, все на виду,
все в этой роли одинокой.

О, как ты гоготал, партер!
Ты не прощал мне очевидность
бесстыжую моих потерь,
моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада
напиться из моей печали.
Одна, одна - среди стыда
стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе
герой действительный не виден.
Герой, как боязно тебе!
Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль - моя лишь роль.
Я проиграла в ней жестоко.
Вся наша боль - моя лишь боль.
Но сколько боли. Сколько. Сколько.

Наликовались по лужицам
Детушек стайки босые,
И разлетелись.
Погоготали гусыни,
И успокоились.
Новых самцов прилучили...

Девушки юности, девы любви и кручины.

Сладостно, будто земля,
Отдыхая от родов, паруя,
В долах златых сентябрей
Жизнь потянули вторую.
Третья пождет за горой,
Серебром осеняя до срока...

И город весь стоит оледенелый.
Как под стеклом деревья, стены, снег.
По хрусталям я прохожу несмело.
Узорных санок так неверен бег.
А над Петром воронежским — вороны,
Да тополя, и свод светло-зеленый,
Размытый, мутный, в солнечной пыли,
И Куликовской битвой веют склоны
Могучей, победительной земли.
И тополя, как сдвинутые чаши,
Над нами сразу зазвенят сильней,
Как будто пьют за ликованье наше
На брачном пире тысячи гостей.

А в комнате опального поэта
Дежурят страх и Муза в свой черед.
И ночь идет,
Которая не ведает рассвета.

И дождь урчал по желобу,
И ветер выл, как зверь...
Меня застали дворники
Ломившегося в дверь.

Они узнали прежнего
Жильца и, неспроста
Хихикая, сказали мне,
Что комната пуста...

С тех пор я, как потерянный,
Куда ни заходил,
Все было пусто, холодно...
Чего-то - след простыл...

Струись, печаль, по жёлобу рассудка,
Пока играет осень с ноябрём!
Мороз ударит, время первопутком
Слезу твою скатает в снежный ком
И унесёт по дребезгу рассвета
Как перекати-поля полый шар,
Не раскрываясь ближнему секретом…
По прошлому печалуйся, душа!

Цвели в нём очарованные розы,
Заигрывая с летом и со мной,
И лилии бабахали на плёсах
Любви навстречу нервной белизной;
И комары вели борьбу предвзято,
Вгрызаясь в кожу жгучим хоботком,
И гибли без «за Родину, ребята!»
От хлёсткого удара лопухом…

Струись, печаль, и разомкни контакты,
Нет связи с прошлым, как не барабань!
Ноябрь прищурил глазки-катаракты,
Сковать стремясь предутреннюю рань.
А что пугать, она и так затихла,
Осмысливая, будет или нет
Зима трепать мальчишеские вихри,
По-русски именуемые «снег»…

Да ладно, сыпь прохладу в первопуток,
Его избороздят следы машин,
Им дела нет, что горестно кому-то
До глубины растрёпанной души;
До тёмного свечения в глазницах,
Опустошённых временем и ТОЙ,
Что никогда не сможет возвратиться
В хрустальность мира прежней красотой!

Твой нервный срыв не наказуем,
когда уходит пыл любви…
Давай не мешкай! Жри вживую!
Ведь всё равно мы не смогли
над всеми і расставить точки…
Прицельно выстрели плевком
в мой эгоизм, в котором прочно
засел твой запах… Снова пьём
дешёвый виски разговора…
Заплесневевший поцелуй
нас не спасёт. И ты готова
сказать любви: «Не существуй!..»

Мой нервный срыв не наказуем…
Очерчен мелом белый круг,
и мне из этого безумья
живым не выйти. Мысли вслух
большими красными «Ты – сука!!!»
добавят сочности губам…
Они во лжи!!! Они так скупо
Скрывают горечь… Пополам
разделим общую планету
и наплевать, кто виноват…
А я смету вчерашний пепел
От нашей жизни напрокат…

Наш нервный срыв не наказуем,
и так непрочен чувств гранит…
Любовь – свеча… Давай задуем!..
Ведь всё равно она сгорит…

Потом, любовь сменив на дружбу,
Он вдруг умолк...
И, присмирев, вступил на службу
В пехотный полк.

Потом женился на соседке,
Надел халат
И уподобился наседке -
Развел цыплят.

И долго жил темно и скупо -
Слыл добряком...
(И умер набожно и глупо
Перед попом.)

Наш мир, уподобившись аду,
в своей захлебнулся крови.
Зажжем же скорее лампаду
родительской вечной любви.

Чтоб вытащить мир из могилы,
избавить от горя и слез,
пусть каждый найдет в себе силы
ответить на главный вопрос,
на главный вопрос мирозданья:
«А ты?.. Ты умрешь за него?..»
Избавим наш мир от страданья.
Ведь это важнее всего!

Еще в себе храня очарованье,
Исполненный всех отцветов земных,
Всех образов недвижных и живых,
Он прилетел... и начал мирозданье...
Мир вдвое был обширнее Земли.
По нем живые воды не текли,
Весь мрачный шар был смесью безобразной.
Дух влагу свел и поднял цепи гор,
Вкруг темя их провел венец алмазный,
И на долины кинул ясный взор,
И, вея светозарными крылами,
Усеял их и лесом и цветами.

Есть на свете край обширный,
Где растут сосна да ель,
Неисследный и пустынный, -
Русской скорби колыбель.

В этом крае тьмы и горя
Есть забытая тюрьма,
Как скала на глади моря,
Неподвижна и нема.

За оградою высокой
Из гранитных серых плит,
Пташкой пленной, одинокой
В башне девушка сидит.

Злой кручиною объята,
Все томится, воли ждет,
От рассвета до заката,
День за днем, за годом год.

Но крепки дверей запоры,
Недоступно-страшен свод,
Сказки дикого простора
В каземат не донесет.

Только ветер перепевный
Шепчет ей издалека:
«Не томись, моя царевна,
Радость светлая близка.

За чертой зари туманной,
В ослепительной броне,
Мчится витязь долгожданный
На вспененном скакуне».

Н.Клюев

В отлогих берегах реки дремали волны;
Прощальный блеск зари на небе догорал;
Сквозь дымчатый туман вдали скользили челны —
И грустных дум, и странных мыслей полный,
На берегу безмолвный я стоял.

Маститый царь лесов, кудрявой головою
Склонился старый дуб над сонной гладью вод;
Настал тот дивный час молчанья и покою,
Слиянья ночи с днем и света с темнотою,
Когда так ясен неба свод.

Бумаги гладь – прозрачность и бездонность,
От буквы первой плавные круги,
И сразу видишь слова обречённость,
И сразу слышишь тихое: “Не лги.”
Бумага стерпит, это всем известно –
И страсть твою, и скуку, и грехи…
Набухнут и поднимутся, как тесто
Под крышкой жизни зревшие стихи.
Но главное всегда не на бумаге,
И вряд ли в ограниченном уме –
Путем зерна прошедшие и браги,
По свету, на свету или во тьме…
Всего-то связка слов, сцепленье звуков –
Но дрожь и мука, боль и благодать.
Со дна листа проступят, выйдут буквы…
Качнув слегка, смутив бумаги гладь.

Нет, им не суждены краса и просветленье;
Я повторяю их на память в полусне,
Они - минуты праздного томленья,
Перегоревшие на медленном огне.

Но все мне дорого - туман их появленья,
Их нарастание в тревожной тишине,
Без плана, вспышками идущее сцепленье:
Мое мучение и мой восторг оне.

Кто знает, сколько раз без этого запоя,
Труда кошмарного над грудою листов,
Я духом пасть, увы! я плакать был готов,

Среди неравного изнемогая боя;
Но я люблю стихи - и чувства нет святей:
Так любит только мать, и лишь больных детей.

Я не пишу стихов, я знаю,
Что мне таланта не дано…
Я их всего лишь вспоминаю,
Забытые давным-давно.

По рифмам, образам и строчкам –
До просветления лица…
По запятым, тире и точкам:
И так – с начала до конца.

Быть может, это странновато
И не похоже на финал,
Но я их будто знал когда-то –
Едва ли не с рожденья знал.

Увы, судьбы печальна долька,
Но вновь, взмывая над «общё»,
Я их уже припомнил столько…
Бог весть, осталось ли еще?

И это – тоже вспоминаю…
Что делать…
Значит, слову – быть!
Как будто память разминаю,
Боясь другие подзабыть.

Ни с кем нельзя, тем более со всеми,
Закрыв глаза, узнать свое лицо,
Лицо души, закрытое, как семя
В солончаках, где жилы и мясцо.

Побыть одной! Очнуться, как в дороге,
Где поезд встал и столько беготни,
Как будто, спрыгнув, разминают ноги
Все те, кто вечность пробыли одни!

Колыбель. Пеленки. Плач.
Слово. Шаг. Простуда. Врач.
Беготня. Игрушки. Брат.
Двор. Качели. Детский сад.
Школа. Двойка. Тройка. Пять.
Мяч. Подножка. Гипс. Кровать.
Драка. Кровь. Разбитый нос.
Двор. Друзья. Тусовка. Форс.

Институт. Весна. Кусты.
Лето. Сессия. Хвосты.
Пиво. Водка. Джин со льдом.
Кофе. Сессия. Диплом .
Романтизм. Любовь. Звезда.
Руки. Губы. Ночь без сна .
Свадьба. Теща. Тесть. Капкан.
Ссора. Клуб. Друзья. Стакан.
Дом. Работа. Дом. Семья.
Солнце. Лето. Снег. Зима.
Сын. Пеленки. Колыбель.
Стресс. Любовница. Постель.
Бизнес. Деньги. План. Аврал.
Телевизор. Сериал.
Дача. Вишни. Кабачки.
Седина. Мигрень. Очки.
Внук. Пеленки. Колыбель.
Стресс. Давление. Постель.
Сердце. Почки. Кости. Врач.
Речи. Гроб. Прощанье. Плач.

Что мне она!- не жена, не любовница,
И не родная мне дочь!
Так отчего ж ее доля проклятая
Спать не дает мне всю ночь!

Спать не дает, оттого что мне грезится
Молодость в душной тюрьме,
Вижу я - своды... окно за решеткою,
Койку в сырой полутьме...

С койки глядят лихорадочно-знойные
Очи без мысли и слез,
С койки висят чуть не до полу темные
Космы тяжелых волос.

Не верю, слышишь,
В слова твои.
Другая, может,
Поверит женщина.
Но я –
Заложница нелюбви
Впервые в жизни
Любовью встречена?!.
Не верю в это,
Как не проси,
Не приводи мне
Примеры книжные.
Ты лучше в сердце
Любовь неси
В душе своей…
Остальное лишнее.
Не облекают
Любовь в слова
Она, поверь мне –
Самодостаточна
И выраженьем
Иным полна.
Не оперируя лихорадочно
Словами…
Взглядом: Люблю! скажи
И улыбнись.
И любая женщина
Поверит правде,
А может лжи –
В то,
Что впервые
Любовью встречена.

А без рук твоих нежных, милый,
Без горячих ладоней-лодочек, -
Снежность куталась в вечер стылый,
Пробирая меня до косточек...

Таял облачком выдох... Поздно.
Обнимали за плечи сумерки,
Я бросала на небо звёзды,
Королевой бродя по улочкам...

А без рук твоих нежных, милый,
Леденели ресницы в инее...
К каждой тени кидалась: "Ты ли?!"
Оглушал ответ, обескрыливал...

Свет луны заблудился в крышах...
Без тебя я - зимы заложница.
Льдинка в сердце звенела: "Слышишь?!
Слово "вечность" никак не сложится..."

Бежишь, скрываешься от блеска и людей,
И сумерки тебе милее ясных дней.
Безмолвие любя, ты слушаешь унылый
Шум листьев, горных вод, шум ветров и морей.
Тебе приятен лес, тебе пустыни милы;
В уединении ты более с собой.
Природа мрачная твой нежный взор пленяет:
Она как будто бы печалится с тобой.
Когда светило дня на небе угасает,
В задумчивости ты взираешь на него.
Не шумныя весны любезная веселость,
Не лета пышного роскошный блеск и зрелость
Для грусти твоея приятнее всего,
Но осень бледная, когда, изнемогая
И томною рукой венок свой обрывая,
Она кончины ждет. Пусть веселится свет
И счастье грубое в рассеянии новом
Старается найти: тебе в нем нужды нет;
Ты счастлива мечтой, одною мыслью - словом!
Там музыка гремит, в огнях пылает дом;
Блистают красотой, алмазами, умом:
Там пиршество... но ты не видишь, не внимаешь
И голову свою на руку опускаешь;
Веселие твое - задумавшись, молчать
И на прошедшее взор нежный обращать.

Я Вас люблю, душой изнемогая,
Как Вам сказать
и глупым не прослыть?
И чтобы Вы, далёкая такая,
Смогли понять и даже загрустить.
И чтобы Вы, далёкая такая,
Смогли понять и даже загрустить.

Моя судьба
– тоска, печаль и слёзы,
И мой удел
–любить Вас до конца.
И знаю я, что не залечат грёзы
На сердце нежном грубого рубца.
И знаю я, что не залечат грёзы
На сердце нежном грубого рубца.

Вот о чем рассказывают сосны
По лесам, в окрестностях Ветлуги,
Где гулял когда-то Ляля грозный,
Сея страх по всей лесной округе,

Где навек почил он за оградой
Под крестом, сколоченным устало...
Но грустить особенно не надо,
На земле не то еще бывало.

Тоскует волшебная Азия,
ей хочется славы и лжи.
в платье рядится красное,
-Ты песнь обо мне сложи!

А я пребываю в поиске
могучих и детских слов-
под воду ушедшее воинство,
несбывшаяся любовь.

Азия требует нежности,
сказок-горячих,навзрыд.
но мне звёздный ужас мерещится,
я думаю,буду убит,
задушен тьмою сколоченной,
эхом великим,немым...

я,смешным детским почерком,
записывал взрослые сны.

Та, что без виде́ния спала —
Вздрогнула и встала.
В строгой постепенности псалма,
Зрительною ска́лой —

Сонмы просыпающихся тел:
Руки! — Руки! — Руки!
Словно воинство под градом стрел,
Спелое для муки .

Свитки рассыпающихся в прах
Риз, сквозных как сети.
Руки, прикрывающие пах,
(Девственниц!) — и плети

Старческих, не знающих стыда...
Отроческих — птицы!
Конницею на трубу суда!
Стан по поясницу

Выпростав из гробовых пелён —
Взлёт седобородый:
Есмь! — Переселенье! — Легион!
Целые народы

Выходцев! — На милость и на гнев!
Види! — Буди! — Вспомни!
...Несколько взбегающих дерев
Вечером, на всхолмье.

Высоко над Гейдельбергом,
В тихом горном пансионе,
Я живу, как институтка,
Благородно и легко.

C "Голубым Крестом" в союзе
Здесь воюют с алкоголем, -
Я же, ради дешевизны,
Им сочувствую вполне.

Ранним утром три служанки
И хозяин и хозяйка
Мучат Господа псалмами
С фисгармонией не в тон.

Когда ты входишь в этот дом,
внимая голосам
чужих людей, живущих в нём,
играющим часам,

кровавым пляскам комаров,
кастрюлям на огне,
и дешевизне громких слов,
и яблоням в окне;

Когда ты входишь в этот сад,
склоняющийся над,
вникая в музыку цикад
и в ранний листопад,

и в этот сумеречный грим
акации в саду,
ты этот мир как древний Рим
приветствуешь в бреду

и пьёшь, как старое вино,
и дождь, и сад, и гром,
и в растворённое окно
порхаешь мотыльком.

Молчат часы. Ползёт паук,
и тень его светла.
и дольше века длится… - звук
разбитого стекла…

В тиши молитв, толпой блаженных
В бреду чарующих идей,
Бредём с «мечтой» о днях волшебных
На трон, избрав убийц-вождей.
Вменивших нам законы стада
Представив образ бытия,
В котором, быдло видеть рада
Казнь умудрённого раба.
Царя, назвавшего пройдохой
За пафос тёмных его дел,
В народ стрелявшего с охотой
Умывшись кровью мёртвых тел.
Так, превратив погост в пирушку
Россию, взяв в прислуги тьмы,
Власть представляет «погремушку»
Увы, безнравственной канвы.
Где шут и царь – одно и тоже
Причём, в единственном лице,
Плебейски стонет, мол, дороже
Держаться в собственной узде.
И в безразличьи, бросив племя
К ногам всевластного жулья,
Топча друг друга, влазят в стремя
В бесстыдстве нижнего белья.
_____________________
исправила

Зачем тебе любовь и ласки,
Коль свой огонь в груди горит
И целый мир волшебной сказки
С душой так внятно говорит;
Когда в синеющем тумане
Житейский путь перед тобой,
А цель достигнута заране,
Победа предваряет бой;
Когда серебряные нити
Идут из сердца в область грез...
О, боги вечные! возьмите
Мой горький опыт и верните
Мне силу первых вешних гроз!.

Из Визбора..

Мы постепенно счастье познавали
,Исследуя среди ночных полей
С любимыми на теплом сеновале
Этап прикосновения к земле,
Где с посохом синеющих дождей
Пройдет сентябрь по цинковой воде.
Где клены наметут свои листки
На мокрую скамейку у реки.
То женщины казались нам наградой,
То подвиги нам виделись вдали,
И лишь с годами мы познали радость
В кругу обыкновеннейшей земли,

Полевая почта -
Пять обыкновенных цифр.
Пять обыкновеннейших цифр.
Что они значат
для непосвященного человека?
А для меня...
Сотни километров дорог.
Каких там дорог? -
Красных нитей маршрута на карте.
Пыль. Господи, какая пыль!
Выедающий глаза газойлевый дым.
Грязь. Поглощающая всего без остатка.
Бои.
Черное пламя из люков и щелей.
Черные безымянные обелиски дымов,
Подпирающие тяжелое небо,
Готовое рухнуть кровавым дождем.
Истлевающие фанерные надгробья.
Но только сердце, пока оно бьется,
Сохранит имена.
Изменяющаяся география Земли -
Курганы трупов, озера крови,
Ставшие привычной деталью пейзажа.
Холостяцкие танцы в землянке.
Бои.
Грубость грубее гробовой брони.
И руки,
Осторожно извлекающие тебя
из подбитой машины.
Танковая бригада.
Полевая почта -
Пять обыкновенейших цифр.
Что они значат
для непосвященного человека?



Ион Деген

Митьковское...

Великой Родины сыны,

Мы путешествовали редко.

Я географию страны

Учил по винным этикеткам.

...

Сейчас в газетных номерах

Читаю боевые сводки.

А раньше пил я «Карабах»

Для лакировки, после водки.

Хоть там сейчас царит ислам

И чтут Коран благоговейно,

Но лично для меня «Агдам»

Был и останется

портвейном...

Эй, мальчик, неси нам
Вина скорее,
Малаги, портвейну,
А главное - виски!
Ну, что там такое:
Подводная лодка,
Пловучая мина?
На это есть моряки!

О, да, мы из расы
Завоевателей древних,
Которым вечно скитаться,
Срываться с высоких башен,
Тонуть в седых океанах
И буйной кровью своею
Поить ненасытных пьяниц -
Железо, сталь и свинец.

Способности - не есть ветер
Для ненасытных стрел.

Звезды рождаются для того,
Чтоб ослепительны были ответы.
Звезды являются не для того,
Чтоб давили их авторитетом:
Звезды - есть свет и тоска по свету,
Звезды - дорога в Лету.

Еще не умолкнул упрек
И слезы звенели в укоре,
С рассветом к тебе на порог
Нагрянуло новое горе.
Скончался большой музыкант,
Твой идол и родич, и этой
Утратой открылся закат
Уюта и авторитета.
Стояли, от слез охмелев
И астр тяжеля переливы,
Белел алебастром рельеф
Одной головы горделивой.
Черты в две орлиных дуги
Несли на буксире квартиру,
Обрывки цветов, и шаги,
И приторный привкус эфира.

Бродский.

Это — я.
Мое имя — Антей.
Впрочем,
я не античный герой.
Я — буксир.
Я работаю в этом порту.
Я работаю здесь.
Это мне по нутру.
Подо мною вода.
Надо мной небеса.
Между ними
буксирных дымков полоса.
Между ними
буксирных гудков голоса.

Я — буксир.
Я работаю в этом порту.
Это мой капитан
с сигаретой во рту.
Он стоит у штурвала
(говорят — за рулем).
Это мой кочегар —
это он меня кормит углем.
Это боцман,
а это матросы.
Сегодня аврал.
Это два машиниста —
два врача, чтобы я не хворал.
Ну, а кто же вон там,
на корме,
в колпаке?
Это кок
с поварешкой прекрасной в руке.

Он храбрым был. Но притворялся трусом.
Он мудрым был. Но дурака валял.
Кривлялся. Потрафлял жестоким вкусам.
И плоской шуткой с грохотом стрелял.

Козлей козла, ослей осла в загоне,
Слона слоновей - был он в звездный час.
И смачно ржали жеребцы и кони,
В людскую плоть нахально облачась.

Но черный гром ударил в грудь паяца,
И красный шарик разорвался в ней,
И - смерть!.. И больше нечего бояться
И быть ослей осла, козла козлей,
Слона слоновей, полосатей черта,
Бодрей блохи, картонней колпака.
И - счастье!.. быть собой!.. хотя бы мертвым...
Хотя бы после третьего звонка.

Снова в душу стучится нахально ВЕСНА…
Никуда не уйти мне от этого ЗНАНЬЯ.
Бередит беспардонно, бестактно ОНА
В моей памяти наши былые СВИДАНЬЯ.
И они отдаются мучительно-сладкою БОЛЬЮ,
А Весна не дает мне забыться, ОСТЫТЬ,
И смириться с проигранной жизненной РОЛЬЮ.
Как душевный, желанный покой ЗАСЛУЖИТЬ?
Ну, не сыпь ты, Весна, по душе этой солью…
Я хочу все простить - не метаться, а жить.
А Весна говорит: «Души лечатся только любовью!»
Все зовет: «Полюбить, Свет пустить и обиды забыть!»
Как поверить, Весне, что не врет мне ОНА?
Ты на крылышках птиц принеси мне, ВЕСНА,
Избавленье от мук и от прошлого ЗНАНЬЯ…
И со счастьем в садах наколдуй мне СВИДАНЬЯ!

Летом - светло без огня,
Летом - ходишь ходко.
У кого увел коня,
У кого красотку.
- Эх, и врет, кто нам поет
Спать в тобою розно!
Милый мальчик, будет поздно,
Наша молодость пройдет!

Не взыщи, шальная кровь,
Молодое тело!
Я про бедную любовь
Спела - как сумела!
Будет день - под образа
Ледяная - ляжу.
- Кто тогда тебе расскажет
Правду, мальчику, в глаза?

Не взыщи, мои признанья грубы,
Ведь они под стать моей судьбе.
У меня пересыхают губы
От одной лишь мысли о тебе.

Воздаю тебе посильной данью -
Жизнью, воплощённою в мольбе,
У меня заходится дыханье
От одной лишь мысли о тебе.

Не беда, что сад мой смяли грозы,
Что живу - сама с собой в борьбе,
Но глаза мне застилают слёзы
От одной лишь мысли о тебе.

Мария Петровых