Imagination
Ю. Визбор-Александра (из к/ф "Москва слезам не верит")

Хева
Секрет - "Алиса"

Новое место работы – это как новая жизнь. В один момент приходится что-то менять и этот неизбежный шаг за черту привычного. Думал ли ты, что всё обернётся — так? Верил ли ты, что настолько можно потерять голову с одного единственного человека?

Её звали Марина. В её светлых, длинных волосах — отражение солнца: отзывается теплом, желанием прикоснуться [ намотать на кулак и заставить запрокинуть голову, обнажая тонкую шею ]. Её глаза цвета неба, пронзительные — до мурашек на коже, тугим комом в груди: от её взгляда сердце замирает, ему тесно, так тесно — невозможно. В ней была совершенно детская непосредственность, она улыбалась ярко и открыто; задорная, весёлая. Ему казалось, что он сходит с ума, это походило на помешательство, наваждение. Ловит её взгляд внимательный, пристальный — улыбается неясно, считает вдохи-выдохи. Её запах пьянящий, летнего дня и свежести, ароматом цветов: хочется зарыться носом в волосы, губами пройтись по изгибу шею, срываясь на глухой рык, выдавая желания. Её будто бы случайные прикосновения обжигают кожу, напоминая ещё долгое время и это — невыносимо, слишком сильно: то и дело возвращаться к мыслями о ней, думать, что хочется — большего.

Два месяца — много ли это, мало?
Два месяца с первой встречи.
Два месяца навязчивых мыслей, раздражённого не-удовлетворения.
Два месяца и это первый раз, когда они остались наедине. И, господи, скажи: как найти сил удержать себя от непоправимого?

Она предлагает чаю. Он — соглашается. Смотрит, наблюдает и глухо усмехается: у неё отличная задница.

Да к чёрту.

Шаг, ещё один, сокращая расстояние между до ничтожного, чтобы обнять, прижимая к себе непозволительно-близко, выдыхая шумно совсем рядом с ухом. Она — не сопротивляется. Откидывается назад, прижимаясь лопатками к груди ещё ближе, легко поворачивая голову, и смотрит так, что в груди чёртов пожар разрастается, опаляя, выжигая весь воздух из лёгких. Оставляя лишь одно — первобытное желание. И он — срывается: сжимает в пальцах чужой подбородок, заставляя повернуться, и целует-целует-целует. Неистово, жадно. Пошло.
В том не было ласки — совершенно.
Не было нежности или чуткости — резкие-рванные движения, когда стягивал блузку: ненужная, такая сейчас ненужная. Несколько пуговиц отлетают, с глухим стуком скатываются по полу, аккуратная грудь идеально ложится в ладонь, так — правильно. Сжимает в пальцах бедро — сильно, до красных отметин, сминает задницу крепкую и подхватывает на руки — усадить на стол, задирая юбку до неприличного высоко. И слушать-слушать, упиваясь чужими несдержанными эмоциями, глухими полу-стонами — сходить с ума, когда срывается на громкий, слишком откровенный, чувствуя, как он входит в неё резко, без лишних прелюдий. Терять голову, рассудок, когда тонкие пальцы впиваются в кожу на плечах, путаются в коротких волосах.
Он выдыхает в губы что-то неразборчивое, тянется за поцелуем, она — отстраняется, лукаво улыбается и щурится. Выгибается в спине, точно кошка и глухо охает, чувствуя сильные пальцы на шее: то подстёгивает возбуждение, заставляя плавиться в нём, захлёбываться — прижиматься ближе. Отвечать на поцелуй неистово, исступлённо. Движение резкие, сильные — глубоко, глубже; ещё. Слишком — слишком: скручивает нервы, выворачивает кости, до тёмных пятен перед глазами и севшего голоса, когда кончает.
Она отстраняется легко и непринуждённо, спрыгивает со стола, одевается. Улыбается тонко и лукаво, встречаясь с ним взглядом — в нём черти, они затянуты поволокой. Ничего не говорит, просто уходит, легко покачивая бёдрами. Он — молча наблюдает за ней, не в силах отвести взгляда. Чувства, эмоции путаются, сил ни на что не остаётся, лишь одно застревает в голове, столь сейчас неуместное: «Чай, кажется, придётся делать самому.»
Он обхватывает её под бёдрами, резко подтягивает к себе, губами прижимается к коже с внутренней стороны, целуя долго, замирая так на какое-то время. Он любит, бесконечно любит. И нет смысла сейчас себя убеждать в обратном. Когда она так близко. Когда он чувствует её запах, чувствует её прикосновения, когда пальцами тонкими путается в его волосах, сжимает — о, как бы он хотел сейчас видеть её лицо. Сцеловывать с губ стоны, чувствовать её сорванное дыхание.
Нет смысла обманывать себя, когда он мог всё прекратить, когда мог [нет конечно] прогнать её. Разорвать любые связи, да чёрт возьми, в конце концов — переехать в другой город. Хотя не велика ли честь? Почему он должен сбегать ради какой-то девки? Почему он должен показывать её свою слабость, свою уязвлённость? … и разве не это он делает прямо сейчас, опускаясь перед ней на колени.
Он падает на самое дно, шагает в пропасть сам, шаг за шагом, приближая себя к неизбежному. Он знал это с самого начала, как только увидел её — она та, кто его погубит.
Он целует её снова и снова, ладонями гладит по бёдрам, поднимаясь выше; по бокам, по низу живота. И с упоением слушает, как дыхание становится более сбитым, срывается. Как каждый вдох заканчивается глухим, задушенным стоном.
Хрипло усмехается, когда она вдруг отстраняет его от себя, когда ногой упирается в грудь и грубо отталкивает, заставляя опуститься на спину. И не говорит ни слова, только наблюдает за чужими действиями, с затаённым восхищением. Ему всегда казалось, что в ней нет грации — совершенно. Но сейчас он думает, что ошибался. Что никогда раньше он так сильно не ошибался. Она в его рубашке, та спадает на одно плечо, обнажая тонкое, острое, линию ключиц и грудь, к которой тоже — хочется прикасаться. Которую хочется целовать. Её хочется объять всю, сжать в своих объятиях крепко-крепко. Так крепко, что, наверное, можно сломать. Она опускается плавно, заводит одну руку за спину и смотрит из-под опущенных ресниц. А у него в предвкушении пересыхают губы, но он лишь смотрит и уже сам выдыхает сбито, закрывая глаза, упираясь затылком о пол, когда чувствует её — в себе. Когда чувствует, как она начинает двигаться, облизывает губы.
Её кажется, совершенно нельзя контролировать. Она непослушная, себе на уме. Ему кажется — он никогда не сможет её догнать, она никогда не будет на самом деле, по настоящему — его. Но разве такое вообще возможно? Но к чёрту, к чёрту всё.
Она наклоняется ближе, подаётся вперёд, грудью касаясь его груди, ладонями ведёт по его рукам и сцепляет руки на его запястьях, прижимая их к полу, точно бы это и правда может остановить его. Точно бы она и правда хочет это делать.
Это сильнее чем в первый раз. Так кажется. Так кажется постоянно. Каждый раз кажется, что он сгорает снова и снова. Это желание неконтролируемое, сжигает всё дотла, полностью подчиняет себе.
И он резко переворачивается, подминает её под себя, задавая темп уже сам. Двигаясь резче, глубже. Глухо рычит в её губы и целует-целует-целует, когда ногтями впивается ему в спину, раздирая кажется что до крови, совершенно не сдерживаясь, даже и не думая сдерживаться. Он клеймит её светлую кожу отметинами багровыми, яркими, что-то шепчет неразборчиво, коротко, на испанском. Ему бы быть сдержаннее. Им бы быть — сдержаннее. Но это кажется совершенно невозможным. Но этого не хочется — совершенно. Это сильнее всего, сильнее разума, доводов, благоразумия. Он просто хочет, так хочет — её, быть с ней. И он согласен, совсем не против — шагнуть в самую пропасть, ступить на самое дно, отказаться от всего. Только бы чувствовать её жаркую, громкую. Только бы чувствовать её — рядом.

Отбрось эмоции. Живи одним умом.
И сердце слабое навеки в клеть стальную
Запри. Душа должна покрыться льдом.
Довольно жить, страдая и ревнуя.

Ты никого не сможешь потерять.
Ведь сколь угодно лучшим быть пытайся,
Никто и никогда принадлежать
Тебе не будет. Даже не старайся.

Пусть знают все романтики земли:
Служить в их армии ты наконец негоден.
Они умерить сердце не смогли.
А ты вот смог. Не одинок. Свободен.

Теперь ты сможешь запросто крутить
Романов кучу только ради страсти.
Скажи, так несравнимо проще жить?
Несчастен? Я не обещала счастья.