После президентских выборов, на которых победил Джордж Буш-старший, в декабре 1988 года Рейган в качестве президента в последний раз встретился с Горбачевым за завтраком на станции береговой охраны США на Губернаторском острове, в гавани Нью-Йорка. Буш согласился присутствовать, но на вторых ролях. В ходе беседы вице-президент вдруг не выдержал и обратился к Горбачеву: «Какие вы можете дать мне заверения, что перестройка и гласность будут успешны, чтобы я мог сообщить об этом американским бизнесменам, желающим вложить средства в Советском Союзе?» Горбачев гневно посмотрел на него и отрезал: «Вы достаточно скоро убедитесь, что я ничего не делаю напоказ, и если что-то делаю, то не с целью подорвать ваши позиции, поразить вас или использовать. Я занимаюсь реальной политикой. Я так поступаю, потому что это необходимо. Я так поступаю, потому что в моей стране происходит революция. И я ее начал. И все аплодировали мне, когда я ее начал в 1986 году, а теперь не всем это так уж нравится. Тем не менее революция произойдет…»

И она, как известно, произошла. Горбачев начал ее еще в 1990 году, когда впервые предложил провести референдум о новом союзном государстве, который спустя полгода, 20 августа 1991 года, и должен был быть подписан в Ново-Огарево. Согласно официальной версии гэкачепистов, именно эти планы и побудили их к решительному выступлению.

«В первые часы после путча заместитель директора ЦРУ Ричард Керр перечислил признаки того, что в Москве еще не все потеряно: линии связи с Западом продолжали действовать; Ельцин, бросая вызов путчистам, сидел в Белом доме; на улицах солдаты вылезали из танков и пытались успокоить возмущенных москвичей, – повествуют в своей книге Тэлботт и Бешлосс. – Керр сказал: «Короче говоря, г-н президент, это не похоже на традиционный путч. Он осуществляется не очень профессионально. Они пытаются постепенно, один за другим, захватывать контроль над крупными силовыми центрами, а нельзя победить в путче, если действовать по этапам».

В своем письме Бушу, полученном им утром в понедельник 19 августа, Ельцин попросил президента установить «оперативный контакт» с ним на время кризиса. Это была прямая открытая просьба, чтобы Буш позвонил ему в русский Белый дом. Но Буш и его советники из Совета национальной безопасности не хотели этого делать. Они считали, что должны попытаться связаться вначале с Горбачевым, иначе может показаться, что администрация США списала со счета шансы советского лидера на возвращение к власти. В понедельник вечером Хьюэтт, политический аналитик, в тот момент – сотрудник Брукингского института, сказал помощнику президента США по национальной безопасности Скоукрофту: «Брент, мы потратили столько усилий, пытаясь добиться связи с Горбачевым. Теперь пришло время позвонить Ельцину. Он явно является ключом к решению этого дела, и мы должны зарегистрировать нашу поддержку прямо у него». Тем не менее, утром в четверг 22 августа Буш приказал своим помощникам попытаться снова дозвониться до Горбачева. Когда Горбачев поздоровался, Буш сказал: «Слава Богу! Я рад слышать ваш голос».

Горбачев похвалялся своей твердостью: «Они попросили меня подать в отставку, а я отказался!» (Имеется в виду встреча Горбачева с делегацией ГКЧП 18 августа на даче в Форосе. – Прим. ред.). Рассказывал, как тяжело ему пришлось в «изоляции»: «Моя личная охрана осталась мне верна, но они ничего не могли сделать, поскольку выхода отсюда не было. Даже путь по морю был заблокирован судами».

Горбачев поблагодарил Буша за то, что тот занял «принципиальную позицию» против «путча», но характерно, что наибольшую заслугу Горбачев, как всегда, приписал себе. Успех «путча», сказал он, был предотвращен всем, что он, Горбачев, сделал за последние несколько лет: из-за новых взаимоотношений, которые он установил между центром и республиками, поэтому-де «такие действия (ГКЧП. – Прим. ред.) не могли иметь успеха».

По возвращении в Москву Горбачев быстро превратил свой «триумф» в поражение. В то время когда толпы на улицах размахивали российскими флагами и скандировали имя Ельцина, Горбачев выступал с речами по телевидению. Он не понял, что граждане праздновали не его победу, а поражение «путчистов», и что сам он больше уже не сможет выступать как единственная фигура на политической платформе от демократов, которые сумели справиться с правыми силами.