John Gay

The Peacock, the Turkey, and the Goose

In beauty faults conspicuous grow;
The smallest speck is seen on snow.
As near a barn, by hunger led,
A peacock with the poultry fed;
All viewed him with an envious eye,
And mocked his gaudy pageantry.
He, conscious of superior merit,
Contemns their base reviling spirit;
His state and dignity assumes,
And to the sun displays his plumes;

Which, like the heaven's o'er-arching skies,
Are spangled with a thousand eyes.
The circling rays, and varied light,
At once confound their dazzled sight:
On every tongue detraction burns,
And malice prompts their spleen by turns.
'Mark, with what insolence and pride
The creature takes his haughty stride!'
The turkey cries. 'Can spleen contain?
Sure never bird was half so vain!

But were intrinsic merit seen,
We turkeys have the whiter skin.'
From tongue to tongue they caught abuse;
And next was heard the hissing goose:
'What hideous legs! what filthy claws!
I scorn to censure little flaws!
Then what a horrid squalling throat!
Even owls are frighted at the note.'
'True; those are faults,' the peacock cries;
'My scream, my shanks you may despise:

But such blind critics rail in vain:
What, overlook my radiant train!
Know, did my legs (your scorn and sport)
The turkey or the goose support,
And did ye scream with harsher sound,
Those faults in you had ne'er been found!
To all apparent beauties blind,
Each blemish strikes an envious mind.'
Thus in assemblies have I seen
A nymph of brightest charms and mien,

Wake envy in each ugly face;
And buzzing scandal fills the place.


Джон Гей

Павлин, Индюк и Гусь

хула красе порою неизбежна,
заметно пятнышко на поле белоснежном
***
в голодный год Павлин к жилью прибился
и с птицами домашними кормился
все восхищались красотою дивной
(да не удержишь зависть молча, видно)
не замечая колкость и насмешки,
ходил красавец гордо и неспешно
достоинство не подлежит сомненью,
имеешь коль такое оперенье!

и меркнет небо, когда сотней глаз
свой хвост павлин распустит всякий раз,
блестит на солнце и ласкает взор,
тому кто чист, но зависти в укор!
язык завистников имеет цвет особый,
заполнен ядом рот и чёрной злобой
паучью свору не удержишь в банке,
и вырвалась наружу перебранка:
«тоска зелёная,-Индюк тут начал злиться,-
подумаешь, он перьями гордится

я так скажу, ведь всем уже виднее,
что кожа индюков в стократ белее!»
кричали многие, всех помнить не берусь,
своим шипением запомнился мне Гусь:
«какие отвратительные ноги
у этого красавца недотроги!!!
а голос? в страшном сне приснится,
сова в сравненьи с ним- певица!»
ответил критикам тем многим
Павлин: « да что вы, голос, ноги?

иль так возможно ненавидеть,
чтоб красоту мою не видеть???
а ноги? ну, не хуже ваших
(кричите ль вы о том отважно?)
любители изъян заметить дружно,
удобно вам. а красота? не нужно!!!»
***
тот птичий разговор невольно слушал,
задумался, чего ж так ранит душу
да, собственно, я всё сказал словами:
мы не всегда павлинами бывали….

мне особенно нравятся твои басенные переводы: так и вижу блуждающую плутовскую улыбку на лице автора)

Мой Генерал вот это басня просто чудо
Встречала Индюков с Гусями я повсюду.
Крылов отдыхает .

Allegra
Ангел Рая
спасибо, Аня и корнет! и за поддержку, за совет! и рад бы что то я исправить, но как мне здесь с задержкой сладить. ведь стоит мне повременить, изчезла кнопка "изменить"....

Восхитительно, милый!

Сладкий Яд
спасибо, милая!

John Gay

The Lion and the Cub


How fond are men of rule and place,
Who court it from the mean and base!
These cannot bear an equal nigh,
But from superior merit fly.
They love the cellar's vulgar joke,
And lose their hours in ale and smoke.
There o'er some petty club preside;
So poor, so paltry is their pride!
Nay, even with fools whole nights will sit,
In hopes to be supreme in wit.

If these can read, to these I write,
To set their worth in truest light.
A lion-cub, of sordid mind,
Avoided all the lion kind;
Fond of applause, he sought the feasts
Of vulgar and ignoble beasts;
With asses all his time he spent,
Their club's perpetual president.
He caught their manners, looks, and airs;
An ass in every thing, but ears!

If e'er his highness meant a joke,
They grinned applause before he spoke;
But at each word what shouts of praise!
Good gods! how natural he brays!
Elate with flattery and conceit,
He seeks his royal sire's retreat;
Forward, and fond to show his parts,
His highness brays; the lion starts.
'Puppy, that cursed vociferation
Betrays thy life and conversation:


Coxcombs, an ever-noisy race,
Are trumpets of their own disgrace.'
'Why so severe?' the cub replies;
'Our senate always held me wise.'
'How weak is pride!' returns the sire;
'All fools are vain, when fools admire!
But know what stupid asses prize,
Lions and noble beasts despise.'

Джон Гей

Лев и Львёнок

кто ценит лесть и любит власть,
тому пониже бы упасть,
чтоб не напиться горькой правды,
когда он будет среди равных
ну, а от тех, кто вовсе выше
и не такое он услышит!
знать, коротать за кружкой эля
часы такому в подземелье
вот счастье - дурака найти,
чтоб в остроумье превзойти

читать умеет он? не знаю,
ему я басню посвящаю:
***
был Львёнок глупенький, но гордый,
не знался со своим он родом
любил, чтоб все его хвалили,
попойки и дружки чтоб были
все дни и ночи с вечерами
наш Львёнок проводил с ослами
он с ними пьянствовал и кушал
сам стал ослом, (от льва лишь уши)

среди ослов мудрец и ментор,
сострит- и гром аплодисментов
все его шутки принимают
ослов хвала так сладко манит!
в себя поверив, поскорей
к отцу летит (тот царь зверей!)
«смотри, отец, как я умею!»
и по ослиному заблеял
«щенок! но это твоя жизнь
повёлся с кем, тех и держись

года не лечат дураков
осёл глупец и стариком»
«зачем ты так со мной, отец?
мне все твердят, я молодец!»
«осла учить, всё будет зря,-
такой ответ зверей царя,-
«ослы царем хоть избирают,
но львы такого презирают...»

Одно из моих любимых стихотворений) Перевод замечательный

Allegra
спасибо, Анечка!

прекрасные переводы, чудесные басни, прелестные звериные образы
alex алекс, спасибо большое!

Лола Лоу
спасибо, Лола!

Саша, тебе спасибо)
Не устаешь удивлять

Восхитительно!
Спасибо, Саша!

на самом деле стихи и переводы это то, что отвлекает от болезни и от мыслей о том, что впереди.

Сладкий Яд
спасибо, милая Николенька!

Henry Longfellow

Excelsior

The shades of night were falling fast,
As through an Alpine village passed
A youth, who bore, 'mid snow and ice,
A banner with the strange device,
Excelsior!

His brow was sad; his eye beneath,
Flashed like a falchion from its sheath,
And like a silver clarion rung
The accents of that unknown tongue,
Excelsior!

In happy homes he saw the light
Of household fires gleam warm and bright;
Above, the spectral glaciers shone,
And from his lips escaped a groan,
Excelsior!

"Try not the Pass!" the old man said;
"Dark lowers the tempest overhead,
The roaring torrent is deep and wide!"
And loud that clarion voice replied,
Excelsior!

"Oh stay," the maiden said, "and rest
Thy weary head upon this breast! "
A tear stood in his bright blue eye,
But still he answered, with a sigh,
Excelsior!

"Beware the pine-tree's withered branch!
Beware the awful avalanche!"
This was the peasant's last Good-night,
A voice replied, far up the height,
Excelsior!

At break of day, as heavenward
The pious monks of Saint Bernard
Uttered the oft-repeated prayer,
A voice cried through the startled air,
Excelsior!

A traveller, by the faithful hound,
Half-buried in the snow was found,
Still grasping in his hand of ice
That banner with the strange device,
Excelsior!

There in the twilight cold and gray,
Lifeless, but beautiful, he lay,
And from the sky, serene and far,
A voice fell like a falling star,
Excelsior!












Генри Лонгфелло

Эксельсиор (всё выше)

на горы спускалась альпийская ночь,
из теплого дома шёл юноша прочь
ветра полируют скульптуры из льдин,
он странное знамя средь льдов проносил
Эксельсиор!

печально чело, а в глазах стыла грусть,
быть может подумал: уже не вернусь,
но голос трубы, озарения пламя
сверкнет, как клинок, ввысь летит его знамя
Эксельсиор!

все окна деревни светились теплом,
покоем, надеждой, домашним костром,
но в мглу ледяную упрямо шёл он
шевелятся губы и слышится стон
Эксельсиор!

старик, знавший горы, ему говорил:
«дорогой такой здесь никто не ходил,
там буря кошмарней ужаснейших снов,
там сходит с ума всякий путник»,- а он
Эксельсиор!

печально на юношу дева глядит:
«останься, вздремни у меня на груди!»
в девичьих глазах заблестела слеза,
но только ему оставаться нельзя
Эксельсиор!

«там гиблое место у старой сосны,
накроет лавина, лежать до весны!»
но слов тех последних он не услыхал
кто молод - бояться ветров или скал?
Эксельсиор!

кто молод и смел - опасения зря,
молитва звучала по монастырям,
да только уже и она не поможет…
а ветер в горах был на шёпот похожий:
Эксельсиор!

весной отыскали в снегу среди скал,
он древко от флага как прежде держал
от страха спасателей выли собаки,
покойник всем будто показывал знаком
Эксельсиор!

так тихо, тихонько, что еле нам слышно
парила душа в небе, выше и выше
его не забыть мне уже никогда,
душа вознеслась и упала звезда
Эксельсиор...

Красиво, необычно.
Что-то напоминает, не могу понять что)

Очень красивый перевод!
Спасибо, Саша!

"бороться и искать найти и не сдаваться"

спасибо!

Сладкий Яд
спасибо, милая!

Выразительная завершенность

Саша, очень хорошо, дойти до вершины, посмотреть оттуда вниз и умереть молодым.
у Высоцкого полно такого материала и вообще в скалолазной романтике...

эмо стиль тоже
эмочки
да у скандинавов есть предания о дварфах, о первозданных народах, девушка из стиха мне кажется она и есть, пыталась предупредить путника о смерти
дварф да не выберет себе иного пути. кроме Света

ShakuDancer
Сладкий Яд
Allegra
Лола Лоу
спасибо вам, милые девушки, что заходите. читаете, комментируете! всегда рад вам!

моё первое прикосновение к Лонгфелло. в переводах стихов, как в любви, очень важно понять, узнать и привыкнуть к человеку. пока идёт процесс прочувствования)

Лола!!!
специально по твоей фразе! размещаю здесь!



розу дева увидала
и желанье загадала:
коль с вершины друг достанет,
то любимой его станет

было так всегда и будет,
от любви безумны люди
на край света, в царство ночи
ты пойдёшь, куда захочет
если выкопал колодец,
будет чистая вода,
только кровью розы красной
заалеет навсегда

хоть с вершины вид прекрасный,
но ему одно лишь ясно,
не чудесные картины,
лишь цветок сорвать для милой

было так всегда и будет,
от любви безумны люди
на край света, в царство ночи
ты пойдёшь, куда захочет
если выкопал колодец,
будет чистая вода,
только кровью розы красной
заалеет навсегда

розы цвет зовёт и манит,
под ногой сорвался камень
крик в ущелье птиц поднял
вниз летел он, лишь поняв:

было так всегда и будет,
от любви безумны люди
на край света, в царство ночи
ты пойдёшь, куда захочет
если выкопал колодец,
будет чистая вода,
только кровью розы красной
заалеет навсегда....

Алекс, спасибо за Розенрот, прелесть
Это совсем другая дева, с отсылом на творчество братьев гримм и их сказки, где красная девица в большинстве злодейка, а гл. герои дуальны и их легко бросает от одной крайности в другую
радушие - казнь
любовь - ненависть
аскетизм - грехи

вот кстати, мои любимые детские сказки это Андерсен, где каждая строчка наполнена двойным смыслом они в основном все в хорроре и больше похожи на мистику и ужасы, чем на сказки

John Gay

The Philosopher and the Pheasants

The sage, awaked at early day,
Through the deep forest took his way;
Drawn by the music of the groves,
Along the winding gloom he roves:
From tree to tree, the warbling throats
Prolong the sweet alternate notes.
But where he pass'd, he terror threw,
The song broke short, the warblers flew;
The thrushes chattered with affright,
And nightingales abhorred his sight;

All animals before him ran,
To shun the hateful sight of man.
'Whence is this dread of every creature?
Fly they our figure or our nature?'
As thus he walked in musing thought,
His ear imperfect accents caught;
With cautious step he nearer drew,
By the thick shade concealed from view.
High on the branch a pheasant stood,
Around her all her listening brood;

Proud of the blessings of her nest,
She thus a mother's care expressed:
'No dangers here shall circumvent,
Within the woods enjoy content.
Sooner the hawk or vulture trust,
Than man; of animals the worst:
In him ingratitude you find,
A vice peculiar to the kind.
The sheep whose annual fleece is dyed,
To guard his health, and serve his pride,

Forced from his fold and native plain,
Is in the cruel shambles slain.
The swarms, who, with industrious skill,
His hives with wax and honey fill,
In vain whole summer days employed,
Their stores are sold, their race destroyed.
What tribute from the goose is paid!
Does not her wing all science aid!
Does it not lovers' hearts explain,
And drudge to raise the merchant's gain?

What now rewards this general use?
He takes the quills, and eats the goose.
Man then avoid, detest his ways;
So safety shall prolong your days.
When services are thus acquitted,
Be sure we pheasants must be spitted.

Джон Гей

Философ и фазаны

то было летом иль весною,
философ брёл тропой лесною
так глухо здесь,лишь птичий гомон,
лес музыкой волшебной полон
с берёзы всякой к каждой ели
летели птах весёлых трели
но как мудрец наш приближался,
тут птичий хор вдруг обрывался
дрозды в испуге трепетали,
и соловьи вмиг улетали

что свиристело и визжало,
пред человеком задрожало
«как понимать мы это будем-
звериный страх ко всяким людям?»
(не предсказуем и не прост
любой философов вопрос)
всё прояснил один рассказ:
вдали от посторонних глаз
фазан, пред ним детишек ряд
учил родитель фазанят:

«полна врагов лесная чаща,
ползущих, жалящих, рычащих,
стервятник грозен, но из всех
зверям опасней человек!
не ест с земли, не пьёт из лужи,
но, верьте, дети, всех он хуже!
коварство-главная опасность,
жестокость и неблагодарность
согреет их овечья шерсть,
а что в ответ: страшна их месть

стада овечьи в муках, болях,
кончают жизнь свою на бойнях
пчелиный рой трудом неброским
людей одарит мёдом, воском,
но к холодам и зимней стуже
рой разорят, коль им не нужен
теорий сколько отвлечённых
пером гусиным муж учёный
испишет, и поэт марает
бумагу, свой барыш считает

купец, плут точит лясы,
а бедный гусь идет на мясо!
клянитесь ж до скончанья века
бежать стремглав от человека
не доверять и ненавидеть
едва смогли его увидеть!!!»
***
молю, надеюсь несказанно,
что верно всё лишь для фазанов….

Мой Генерал,у меня мало слов, чтобы выразить то признание твоему творчеству, которое чувствует моя душа.

Ангел Рая
корнет! спасибо тебе и твоей душе!!!

Как всегда, на высоте!
Спасибо, Саша!

Четко и вкусно - строка к строке

спасибо, Николенька!


Анечка, спасибо!

ShakuDancer
спасибо!

alex алекс , спасибо за стихи

Allegra
"погляди, погляди,
погляди на небосвод,
как сияет он безоблачно
и чисто
от чего, от чего,
от чего гармонь поёт?
от того, что кто то любит
гармониста"

Михаил Матусовский

John Gay

The Pin and the Needle

A pin, who long had served a beauty,
Proficient in the toilet's duty,
Had formed her sleeve, confined her hair,
Or given her knot a smarter air,
Now nearest to her heart was placed,
Now in her mantua's tail disgraced:
But could she partial fortune blame,
Who saw her lovers served the same?
At length from all her honours cast;
Through various turns of life she pass'd;

Now glittered on a tailor's arm;
Now kept a beggar's infant warm;
Now, ranged within a miser's coat,
Contributes to his yearly groat;
Now, raised again from low approach,
She visits in the doctor's coach;
Here, there, by various fortune toss'd,
At last in Gresham Hall was lost.
Charmed with the wonders of the show,
On every side, above, below,

She now of this or that enquires,
What least was understood admires.
'Tis plain, each thing so struck her mind.
Her head's of virtuoso kind.
'And pray what's this, and this, dear sir?'
'A needle,' says the interpreter.
She knew the name. And thus the fool
Addressed her as a tailor's tool:
'A needle with that filthy stone,
Quite idle, all with rust o'ergrown!

You better might employ your parts,
And aid the sempstress in her arts.
But tell me how the friendship grew
Between that paltry flint and you?'
'Friend,' says the needle, 'cease to blame;
I follow real worth and fame.
Know'st thou the loadstone's power and art,
That virtue virtues can impart?
Of all his talents I partake,
Who then can such a friend forsake?

'Tis I directs the pilot's hand
To shun the rocks and treacherous sand:
By me the distant world is known,
And either India is our own.
Had I with milliners been bred,
What had I been? the guide of thread,
And drudged as vulgar needles do,
Of no more consequence than you.'

Джон Гей

Булавка и Компасная Стрелка

служа красавице, булавка
вся наслаждалась жизнью сладкой
господ быть частью туалета-
кто не мечтал о славе этой!
то в волосах, к груди то ближе,
ну, а потом всё ниже, ниже
с годами в нас нужда все меньше
(сейчас не о капризах женщин)
до боли это всем знакомо,
исчезла, бедная, из дома

в руке трудилась у портного,
потом у бедняка простого,
(вот мука-в нищенских одеждах
нам вспоминать наряды прежде)
но всяк предмет кому то нужен,
булавка лекарю послужит,
и вот нежданная награда
в музее стала экспонатом!
мне, как и вам всем, интересно
за что попасть смогла в то место?

не понимая, что где толком,
булавка оглядела полки
«вот это что? а то? а это?
ну, помогите ж мне ответом!»
и вдруг, как сладкая истома,
нашла предмет вполне знакомый
её вниманье привлекла
сестра булавочья-игла!
одно лишь было безобразно:
игла в каком то камне грязном

«скажи, зачем твой камень ржавый?,-
булавка гнев не удержала:
могла б усердием и чувством
в портняжном преуспеть искусстве!»,-
почуяла глупышка власть
игла ответила: «я часть
того, что камнем называешь,
ты ничего не понимаешь,
учёный гений нас умело
навек связал и сделал целым!

чтобы в тумане корабли
меж скал надёжно плыть могли
куда нам до портняжной прыти,
да только не было б открытий
краёв далёких и опасных,
ну что,теперь,подруга, ясно?»

***
подумал, часто так бывает
мы спорим, суть не понимая….

Великолепно!
Спасибо, Саша!

Сладкий Яд
спасибо, именинница!!!

Алекс, какая сложная работа - и выполнена блестяще

Allegra
спасибо, Анечка!

John Gay

The Old Hen and the Cock

Restrain your child; you'll soon believe
The text which says, we sprung from Eve.
As an old hen led forth her train,
And seemed to peck to shew the grain;
She raked the chaff, she scratched the ground,
And gleaned the spacious yard around.
A giddy chick, to try her wings,
On the well's narrow margin springs,
And prone she drops. The mother's breast
All day with sorrow was possess'd.

A cock she met; her son she knew;
And in her heart affection grew.
'My son,' says she, 'I grant your years
Have reached beyond a mother's cares;
I see you vig'rous, strong, and bold;
I hear with joy your triumphs told.
Tis not from cocks thy fate I dread;
But let thy ever-wary tread
Avoid yon well; that fatal place
Is sure perdition to our race.

Print this my counsel on thy breast;
To the just gods I leave the rest.'
He thanked her care; yet day by day
His bosom burned to disobey;
And every time the well he saw,
Scorned in his heart the foolish law:
Near and more near each day he drew,
And longed to try the dangerous view.
'Why was this idle charge?' he cries;
'Let courage female fears despise.

Or did she doubt my heart was brave,
And therefore this injunction gave?
Or does her harvest store the place,
A treasure for her younger race?
And would she thus my search prevent?
I stand resolved, and dare the event.'
Thus said. He mounts the margin's round,
And pries into the depth profound.
He stretched his neck; and from below
With stretching neck advanced a foe:

With wrath his ruffled plumes he rears,
The foe with ruffled plumes appears:
Threat answered threat, his fury grew,
Headlong to meet the war he flew,
But when the watery death he found,
He thus lamented as he drowned:
'I ne'er had been in this condition,
But for my mother's prohibition.'


Джон Гей

Старая Курица и Молодой Петушок

совет хоть прост, да только верный:
детей учите, дети Евы!

***
учила курица цыплят,
как учит командир отряд
расскажет трепетная мать,
как надо зернышки клевать!
цыплятки вторят неумело,
пока ты юн, не очень смелый
да вот в семье не без уродца,
один «смельчак» на край колодца
взлетел и сразу же упал
о горе маме! бездыхан…

еще блестели слёзы горя,
тут петушок навстречу вскоре,
гордилась курица им ныне
(о взрослом речь куринном сыне)
«сынок, печали ты не ведал,
я знаю о твоих победах
сосед на днях мне говорил
про петушинные бои
остерегайся, моё солнце,
того проклятого колодца!

дай слово, будешь осторожен,
а остальное-воля божья»
пообещал младой прохвост
зло обходить за сотню вёрст
да на беду родной старушки
он обещание нарушит:
«неужто смелостью обижен?»
и петушок к колодцу ближе
ведь выбор не всегда возможен
куражным быть иль осторожным!

«неужто мама сомневалась,
мне сердце храброе досталось!
а может быть в колодце с лета
зерно хранит для младших деток?
мамаша, знать, не так проста
и помыслами не чиста!»
недолго он с собой боролся,
чтоб заглянуть на дно колодца
вгляделся грозно наш смельчак-
навстречу надвигался враг

на бой! забыто всё на свете!!!
противник этим же ответил
кошмар такой, подобно сну,
петух сорвался, утонул,
и крик последний резал уши:
«эх, зря я мамочку не слушал!»

и в нарушеньи строгих правил
закончу я своей моралью:
как часто рвёмся мы в сраженье,
а враг- лишь наше отраженье

Впечатлил!
Интересная басня!
Перевод замечательный!
Спасибо, Саша!

Сладкий Яд
спасибо, Николенька!

John Gay

Pythagoras and the Countryman

Pythag'ras rose at early dawn,
By soaring meditation drawn,
To breathe the fragrance of the day,
Through flowery fields he took his way.
In musing contemplation warm,
His steps misled him to a farm,
Where, on the ladder's topmost round,
A peasant stood; the hammer's sound
Shook the weak barn. 'Say, friend, what care
Calls for thy honest labour there?'

The clown, with surly voice replies,
'Vengeance aloud for justice cries.
This kite, by daily rapine fed,
My hens' annoy, my turkeys' dread,
At length his forfeit life has paid;
See on the wall his wings displayed,
Here nailed, a terror to his kind,
My fowls shall future safety find;
My yard the thriving poultry feed,
And my barn's refuse fat the breed.'

'Friend,' says the sage, 'the doom is wise;
For public good the murderer dies.
But if these tyrants of the air
Demand a sentence so severe,
Think how the glutton man devours;
What bloody feasts regale his hours!
O impudence of power and might,
Thus to condemn a hawk or kite,
When thou, perhaps, carniv'rous sinner,
Hadst pullets yesterday for dinner!'

'Hold,' cried the clown, with passion heated,
'Shall kites and men alike be treated?
When Heaven the world with creatures stored,
Man was ordained their sovereign lord.'
'Thus tyrants boast,' the sage replied,
'Whose murders spring from power and pride.
Own then this man-like kite is slain
Thy greater luxury to sustain;
For "Petty rogues submit to fate,
That great ones may enjoy their state."'

Джон Гей

Пифагор и Крестьянин

в рассветный час цветущим лугом,
с самим собой, как с лучшим другом,
ведя учёный, жаркий спор,
шёл в размышленьях Пифагор
и новых истин свет, наверно
открыл мудрец бы, да на ферму
забрёл, а там крестьянин старый
стучал кувалдой по амбару
«как тяжела твоя работа!
видать серьёзная забота?»

сказал старик на то, потея:
«казнить решился здесь злодея,
что птиц охочий воровать,
я коршуна хочу распять!!!
в защиту кур и индюков
чтоб до скончания веков
потомки коршунов не смели
преследовать дурные цели!
коль хищных стай повержен род,
обильным будет мой приплод!»

«подумай сам, -сказал мудрец:
тирану воздуха конец,
но вот скажи, мой друг, на милость,
а это разве справедливость?
для деток взял он, не спрося,
а ты? ты сколько поросят,
ягнят, телят, душою чистых
лишал своей рукою жизни?
не думаешь, что также нужен
суд и тебе за каждый ужин?»

крестьянин же со злобным смехом:
«зверьё сравнил ты с человеком?
но знает бог и видит мир-
что я природы Властелин!»
«так все тираны говорили,
убийства ваши из гордыни!!!
чтоб этой «истине» служить,
вам легче коршуна убить!»

***
я перевёл все эти споры,
у нас кто будет главным вором?...

Это потрясающе!
Спасибо, Саша!

Прекрасный выбор произведения - и прекрасное исполнение Спасибо!

Сладкий Яд
Allegra
спасибо вам, мои хорошие!

John Gay

The Goat without a Beard

'Tis certain, that the modish passions
Descend among the crowd, like fashions.
Excuse me then, if pride, conceit,
(The manners of the fair and great)
I give to monkeys, asses, dogs,
Fleas, owls, goats, butterflies, and hogs.
I say that these are proud. What then?
I never said they equal men.
A goat (as vain as goat can be)
Affected singularity.

Whene'er a thymy bank he found,
He rolled upon the fragrant ground;
And then with fond attention stood,
Fixed o'er his image in the flood.
'I hate my frowsy beard,' he cries;
'My youth is lost in this disguise.
Did not the females know my vigour,
Well might they loathe this reverend figure.'
Resolved to smoothe his shaggy face,
He sought the barber of the place.

A flippant monkey, spruce and smart,
Hard by, professed the dapper art;
His pole with pewter basins hung,
Black rotten teeth in order strung,
Ranged cups that in the window stood,
Lined with red rags, to look like blood,
Did well his threefold trade explain,
Who shaved, drew teeth, and breathed a vein.
The goat he welcomes with an air,
And seats him in his wooden chair:

Mouth, nose, and cheek the lather hides:
Light, smooth, and swift the razor glides.
'I hope your custom, sir,' says pug.
'Sure never face was half so smug.'
The goat, impatient for applause,
Swift to the neighbouring hill withdraws:
The shaggy people grinned and stared.
'Heyday! what's here? without a beard!
Say, brother, whence the dire disgrace?
What envious hand hath robbed your face?'

When thus the fop with smiles of scorn:
'Are beards by civil nations worn?
Even Muscovites have mowed their chins.
Shall we, like formal Capuchins,
Stubborn in pride, retain the mode,
And bear about the hairy load?
Whene'er we through the village stray,
Are we not mocked along the way;
Insulted with loud shouts of scorn,
By boys our beards disgraced and torn?'

'Were you no more with goats to dwell,
Brother, I grant you reason well,'
Replies a bearded chief. 'Beside,
If boys can mortify thy pride,
How wilt thou stand the ridicule
Of our whole flock? Affected fool!
Coxcombs, distinguished from the rest,
To all but coxcombs are a jest.'

Джон Гей

Козёл без бороды

страстей так много у народа,
одна из них, конечно, мода,
пусть у великих честь была,
гордыня ж простаку дана
ослы, собаки, обезьяны,
не нахожу я в них изъяна,
не их вина же, чёрт возьми,
что не родились все людьми
знакомьтесь, наш герой Козёл,
(как все козлы) в себя влюблён

на берегу он развлекался,
тем что в траве пол дня валялся,
и застывал, с восторгом глядя,
в портрет свой на речной он глади
да не доволен бородой:
«вот ведь , козёл я молодой,
хоть манит козочек фигура,
всё портит борода на скулах!»
поплёлся, чтоб убрать щетину
к цирюльнику (есть у скотины!)

о нём подробней, но не слишком:
цирюльником была мартышка,
красноречива, щеголиха,
три дела совершала лихо
лечила зубы, кровь пускала,
попутно стригла, подбривала
звалась она «чего попросим»
иль «королева трёх ремёсел»
козла приветливо встречает
(и у зверей дают на чай ведь)

какой приятный голос,
и побежденный волос
стряхнул на землю прочь
теперь пройтись невмочь!!!
(в такие вот моменты
мы ждём аплодисментов
и в этом соль и суть-
мы все козлы чуть чуть)
«что за урод тут лысый?»
смеялись волки, лисы

изобразил презренье:
«лохматость, вне сомненья,
давно уже не в моде,
кто с бородою ходит,
в наш просвещённый век,
хоть зверь, хоть человек
по скромной моей мысли
отстал, друзья, от жизни!
и всяк юнец безусый
позорит нас искусно!»

«коль не был б ты, как мы,козлом,
был прав, но вот не повезло
страшна правдивая же весть:
ты знай, что ты козел и есть!»,-
сказал так вождь козлиный

***
кто прав в той басне длинной?
пытаюсь каждый раз понять:
нам за другого выдавать
себя, друзья, не стоит
хоть говорим, хоть воем….

Чудесный перевод.
Мой Генерал- читается легко, на одном дыхании.
И смешно и в то же время, если вдуматься в смысл очень грустно.

Аххаха)) Прекрасный перевод, прекрасное настроение))

Ангел Рая
Allegra
спасибо, милые! приятно, когда читают!

Великолепно!
Спасибо, Саша!