Сергей Есенин

Ты прохладой меня не мучай
И не спрашивай, сколько мне лет.
Одержимый тяжелой падучей,
Я душой стал, как желтый скелет.

Было время, когда из предместья
Я мечтал по-мальчишески — в дым,
Что я буду богат и известен
И что всеми я буду любим.

Да! Богат я, богат с излишком.
Был цилиндр, а теперь его нет.
Лишь осталась одна манишка
С модной парой избитых штиблет.

И известность моя не хуже, —
От Москвы по парижскую рвань
Мое имя наводит ужас,
Как заборная, громкая брань.

И любовь — не забавное ль дело?
Ты целуешь, а губы как жесть.
Знаю, чувство мое перезрело,
А твое не сумеет расцвесть.

Мне пока горевать еще рано,
Ну, а если есть грусть — не беда!
Золотей твоих кос по курганам
Молодая шумит лебеда.

Я хотел бы опять в ту местность,
Чтоб под шум молодой лебеды
Утонуть навсегда в неизвестность
И мечтать по-мальчишески — в дым.

Но мечтать о другом, о новом,
Непонятном земле и траве,
Что не выразить сердцу словом
И не знает назвать человек.

Владимир Туркин

Все так и было.
Так и было:
Звонила. Пряталась. Ждала.
И о любви не говорила,
И нелюбовью не гнала.
Еще ни хохота, ни плача,
Ни ревности и ни вины.
Еще и свой роман не начат,
И прочие не прочтены.
В девический наивный быт свой
Бежала с тайною вдвоем,
Сплошной румянец любопытства
Неся на личике своем.
И через суетливый вечер,
И через плавную зарю
Опять тянулась к нашей встрече,
Как дошколенок к букварю.
От буквы — к слогу,
К слову,
К фразе,
С прикусом легким на губе,
Через невыдуманный праздник —
К Познанью,
К ясности,
К судьбе.
И были найдены ответы.
И кончен спор. И начат спор.
Через какие книги века
Прошла ты с тех далеких пор,
Какие в жизни потрясенья
Пережила, перенесла?!..
И тем, кто был тебе спасеньем
И другом был,— им несть числа.
Как знать, коль истончились нервы,
Сумела ль ты сберечь в душе
Мой первый шаг, мой шепот первый?..
Иль все повымерло уже?
Иль все закопано, забыто,
Заброшено, как пустяки,
Под суматохой лет и быта,
Под лаской мужниной руки...

Наверно, так.
А я упрямо
Несу, тебя боготворя,
Как букву «а»,
Как слово «мама»,
Как все, что помню с букваря.

Подари доброту, а печаль забери.
Укроти мою боль, стань спасеньем от бед.
И улыбкой своей все сомненья сотри,
Будь лекарством моим от утраченных лет.

Я хочу, так хочу в этот омут нырнуть,
Что зовётся любовь. Распахнуть настежь дверь.
Только, страшно опять мне себя обмануть,
Снова ждать от судьбы невозможных потерь.

Я прошу приподнять мою душу с колен
И занозу внутри излечить добротой.
Я хочу навсегда в этот ласковый плен.
От ошибок устал и пойду за тобой.

Помоги же скорей в царстве лжи и утрат
В твоих ясных глазах разглядеть свой причал.
Я прошу понимать, что в одном виноват,
Что под маской любви ложь не сразу признал.

Я молю мне опять подарить красоту.
Словно тёмную ночь лучик солнца пробьёт.
А взамен я отдам всю свою доброту,
Что осталась ещё после бурь и невзгод.

Подари доброту. Дай поверить опять.
В чистоту сладких слов и возможность любить.
Чтобы каждый рассвет мне с надеждой встречать.
А, иначе, зачем на Земле этой жить?

Владимир Туркин

Я с нескрываемой охотой,
Ненаблюдаемо слежу,
Как Вы чуть слышною походкой
Проходите по этажу.

И там, за срезом коридора,
За гранью жесткого угла,
Мелькнете, словно Айседора,
Та, что Есенина свела...

«С ума свела»... Хоть ненадолго,
А все-таки свела с ума.
А чем — никто не знает толком.
Не знала и она сама.

И все ж, быть может, понимала,
Губами прикипев ко лбу,
Что не руками обнимала
Его мятежную судьбу,

А солнцем сердца, солнцем тела,
И понимала, как могла,
Что с детских лет ему хотелось
Такого именно тепла,

Такого пламени и чувства,
Такой захмельной крутизны,
Что не уменью,
Не искусству,
А только женщинам даны!

Булат Окуджава

В земные страсти вовлеченный,
я знаю, что из тьмы на свет
однажды выйдет ангел черный
и крикнет, что спасенья нет.
Но простодушный и несмелый,
прекрасный, как благая весть,
идущий следом ангел белый
прошепчет, что надежда есть.

Мандельштам О. Э.

Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена
Истомой - сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.

Немного красного вина,
Немного солнечного мая -
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.

С. Есенин

Закружилась листва золотая
В розоватой воде на пруду,
Словно бабочек легкая стая
С замираньем летит на звезду.

Я сегодня влюблен в этот вечер,
Близок сердцу желтеющий дол.
Отрок-ветер по самые плечи
Заголил на березке подол.

И в душе и в долине прохлада,
Синий сумрак как стадо овец,
За калиткою смолкшего сада
Прозвенит и замрет бубенец.

Я еще никогда бережливо
Так не слушал разумную плоть,
Хорошо бы, как ветками ива,
Опрокинуться в розовость вод.

Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать...
Где ты, где, моя тихая радость,
Все любя, ничего не желать?

Сергей Есенин

Туча кружево в роще связала,
Закурился пахучий туман.
Еду грязной дорогой с вокзала
Вдалеке от родимых полян.

Лес застыл без печали и шума,
Виснет темь, как платок, за сосной.
Сердце гложет плакучая дума...
Ой, не весел ты, край мой родной.

Пригорюнились девушки-ели,
И поет мой ямщик на-умяк:
"Я умру на тюремной постели,
Похоронят меня кое-как".

Прости, мой милый, что в подъезде
Под шум полночного дождя
Сжимаю губы я по-детски
Лицо легонько отводя.

Себя веду с тобою странно,
Но ты ко мне добрее будь.
Мне быть обманутой не страшно,
Страшнее – это обмануть.

Ты не зови меня упрямой,
С тобой душою не кривлю.
Сказать 'люблю' – не будет правдой,
Неправдой будет – 'не люблю'.

Нет, недотроги я не корчу,
Но лишь тогда не уходи,
Когда какой-то колокольчик
Забьётся, может быть, в груди.

Ты не казни и не помилуй,
Я ни железо, ни гранит.
Мне хорошо с тобой, мой милый,
Но колокольчик не звенит.

Ты не зови меня упрямой,
С тобой душою не кривлю.
Сказать 'люблю' – не будет правдой,
Неправдой будет – 'не люблю'.

Е.Евтушенко.

Некрасов Н. А.

Чуть колыхнулось болото стоячее,
Ты ни минуты не спал.
Лишь не остыло б железо горячее,
Ты без оглядки ковал.

В чем погрешу и чего не доделаю,
Думал, - исправят потом.
Грубо ковал ты, но руку умелую
Видно доныне во всем.

С кем ты делился душевною повестью,
Тот тебя знает один.
Спи безмятежно, с покойною совестью,
Честный кузнец-гражданин!

Вел ты недаром борьбу многолетнюю
За угнетенный народ:
Слышал ты рабскою песню последнюю,
Видел свободы восход.

Парнок С. Я.

Играют гусли-самогуды,
Летает коврик-самолет,
Когда — нечаянное чудо! —
Бог весть за что, Бог весть откуда
На душу музыкой дохнет.

Блаженно руки простирая,
Внимает, обворожена,
И мир — от края и до края —
Такая влажная, такая
Венецианская тишина!

Так бесполезно – хвалы возносить,

Мрамор объяв твоего пьедестала…

Отче, я правда ужасно устала.

Мне тебя не о чем даже просить.

Город, задумав себя растерзать,

Смотрит всклокоченной старой кликушей…

Отче, тебе всё равно, но послушай –

Больше мне некому это сказать.

Очи пустынны – до самого дна.

Холодно. Жизнь – это по существу лишь…

Отче! А если. Ты. Не существуешь… –

Значит, я правда осталась одна.

В. Полозкова

Пастернак Б. Л.


1

Bо сне ты бредила, жена,
И если сон твой впрямь был страшен,
То он был там, где, шпатом пашен
Стуча, шагает тишина.
То ты за тридцать царств отсель,
Где дантов ад стал обитаем,
Где царство мертвых стало краем,
Стонала, раскидав постель.

2

Страшись меня как крыжака,
Держись как чумного монгола,
Я ночью краем пиджака
Касался этих строк про голод.

Я утром платья не сменил,
Карболкой не сплеснул глаголов,
Я в дверь не вышвырнул чернил,
Которыми писал про голод.

Что этим мукам нет имен,
Я должен был бы знать заране,
Но я искал их, и клеймен
Позором этого старанья.

Я. П. Полонский

На краю села, досками
Заколоченный кругом,
Спит покинутый, забытый,
Обветшалый барский дом.

За усадьбою, в избушке
Няня старая живет,
И уж сколько лет — не может
Позабыть своих господ.

Всё рассказывает внучку,
Как встречали господа
Новый год, Святую, Святки…
Как кутили иногда, —

И какие доводилось
Ей слыхать в дому у них
Чудодейные сказанья
Про угодников святых…

Позабытая старушка
Пополам с нуждой живет,
За крупу, за хлеб, за масло
Зиму зимнюю прядет.

Внучек мал, — сыра избушка, —
И до самого окна, —
Вплоть до ставня, снежной бурей
С ноября заметена.

Давай, не будем думать о годах!
Давай, забудем о невзгодах и усталости..!
А вдруг мы сможем пропустить
Срок, отведённый жизнью нам для старости..!?

Всё так же утренний рассвет
Нас приглашает в новый день светло и радостно..!
Откинув ночи тёплый мягкий плед..,
Мы ароматным кофе насладимся благостно..!

Навстречу ветру окна распахнём..,
И глубоко вдохнём всей грудью осень пряную...
А может быть, и вправду, груза нет
Тех лет, что старость нам пророчили упрямую..?!

Не будем верить лживым зеркалам
Что уверяют в быстротечном увядании..!
Расправив плечи, выйдем за порог - с табличкой:
Дома нет..! Вернусь не скоро! Старость,до свидания..!

Давай, не будем думать о годах..!
Давай, забудем о невзгодах и усталости...
Быть может, нам удастся задержать
Хоть ненадолго наступление старости..!?

Нина Бабенко

О беде опять не предупредили.

Твердость духа - не из моих достоинств.

Знаешь, солнце - мне тебя отрядили

Из каких-то, верно, небесных воинств.

Страх похож на серый гнилой картофель.

Он тяжелой грудой на плечи давит.

На моем десктопе - твой римский профиль.

Это значит - Бог меня

Не оставит.

В. Полозкова

Я научилась уходить красиво!
Я научилась не просить остаться!
Я научилась плакать только ночью,
А днём ходить и мило улыбаться!
Я научилась чувства свои прятать!
Я научилась не кричать от боли!
Я научилась делать вид, что верю фальши,
Хоть и не верю ни единому я слову!
Я научилась в тишине молчать!
Я научилась жить, а не казаться!
Я научилась на людей не обижаться!
И всё еще умею их прощать!
(с)

Да что у меня, нормально все, так, условно.

Болею уже, наверно, недели две.

Мы вроде и говорим с тобой, а дословно

Известно все, как эпиграф к пустой главе.

Не видимся совершенно, а чувство, словно

Ношу тебя, как заложника, в голове.

Пора, мое солнце, слишком уж много разниц

Растрескалось – и Бог ведает, почему.

И новое время ломится в дом и дразнит

И хочет начаться, тычется носом в тьму.

Как будто к тебе приходит нежданный праздник,

А ты разучилась радоваться ему.

Пора, мое солнце, глупо теперь прощаться,

Когда уже все сказали, и только стон.

Сто лет с тобой не могли никак натрещаться,

И голос чужой гудел как далекий фон,

И вот наконец нам некуда возвращаться,

И можно спокойно выключить телефон.

И что-то внутри так тянется неприятно –

Страховочная веревка или плацента,

И резать уже бы, рвать бы – давай-ка, ладно,

Наелись сцен-то,

А дорого? – Мне бесплатно,

Тебе три цента.

Пора, мое солнце, - вон уже дует губки

Подружка твоя и пялится за окно.

Как нищие всем показываем обрубки

Своих отношений: мелочно и смешно.

Давай уже откричимся, отдернем трубки,

И, воду глотая, камнем уйдем на дно.

В. Полозкова

Пушкин А. С.

В часы забав иль праздной скуки,
Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой
Невольно звон я прерывал,
Когда твой голос величавый
Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных,
И ранам совести моей
Твоих речей благоуханных
Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты,
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа палима
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт.

Е. П. Ростопчина

Есть талисман священный у меня.
Храню его: в нем сердца все именье,
В нем цель надежд, в нем узел бытия,
Грядущего залог, дней прошлых упоенье.
Он не браслет с таинственным замком,
Он не кольцо с заветными словами,
Он не письмо с признаньем и мольбами.
Не милым именем наполненный альбом
И не перо из белого султана,
И не портрет под крышею двойной…
Но не назвать вам талисмана.
Не отгадать вам тайны роковой.
Мне талисман дороже упованья,
Я за него отдам и жизнь, и кровь:
Мой талисман – воспоминанье
И неизменная любовь!

ШАЛАНДА ЖЕЛАНИЙ

Шаланда уходит. С шаландой неладно.
Шаланда желаний кричит в одиночестве.
Послушайте зов сумасшедшей шаланды,
шаланды — шаландышаландышаландыша
л а н д ы ш а хочется!

А может, с кормы прокричала челночница?
А может, баржа недодолбанной бандерши?
Нам ландыша хочется! Ландыша хочется!
Как страшно качаться под всею командой!
В трансляции вандала, вандала, вандала
«Лаванда» лавандалаванда не кончится.

А море, вчерашнее рашен, дышало,
кидало до берега пачки цветочные.
И все писуары Марселя Дюшана
белели талантливо. Но не точно.

И в этом весь смысл королев и шалавы
последней, пронзающий до позвоночника,
и шепот моей сумасшедшей шаланды,
что я не услышал:
«Л а н д ы ш а хочется…»

А. Вознесенский

Константин Бальмонт

О, женщина, дитя, привыкшее играть
И взором нежных глаз, и лаской поцелуя,
Я должен бы тебя всем сердцем презирать,
А я тебя люблю, волнуясь и тоскуя!
Люблю и рвусь к тебе, прощаю и люблю,
Живу одной тобой в моих терзаньях страстных,
Для прихоти твоей я душу погублю,
Все, все возьми себе - за взгляд очей прекрасных,
За слово лживое, что истины нежней,
За сладкую тоску восторженных мучений!
Ты, море странных снов, и звуков, и огней!
Ты, друг и вечный враг! Злой дух и добрый гений!

Роберт Рождественский

Слова бывают грустными,
слова бывают горькими.
Летят они по проводам
низинами,
пригорками.
В конвертах запечатанных
над шпалами стучат они,
над шпалами,
над кочками:
"Все кончено.
Все
кончено..."

Тютчев Ф. И.

И бунтует и клокочет,
Хлещет, свищет и ревет —
И до звезд допрянуть хочет,
До незыблемых высот...
Ад ли, адская ли сила
Под клокочущим котлом
Огнь геенский разложила —
И пучину взворотила
И поставила вверх дном?

Волн неистовых прибоем
Беспрерывно вал морской
С ревом, свистом, визгом, воем
Бьет в утес береговой —
Но спокойный и надменный,
Дурью волн не обуян,
Неподвижный, неизменный,
Мирозданью современный,
Ты стоишь, наш великан!

И озлобленные боем,
Как на приступ роковой —
Снова волны лезут с воем
На гранит громадный твой.
Но о камень неизменный
Бурный натиск преломив,
Вал отбрызнул сокрушенный,
И струится мутной пеной
Обессиленный порыв...
Стой же ты, утес могучий!

Обожди лишь час, другой —
Надоест волне гремучей
Воевать с твоей пятой...
Утомясь потехой злою,
Присмиреет вновь она —
И без вою, и без бою
Под гигантскою пятою
Вновь уляжется волна...

Роберт Рождественский

Я жизнь люблю
безбожно!
Хоть знаю наперёд,
что
рано или поздно
настанет
мой черёд.
Я упаду
на камни
и, уходя
во тьму,
усталыми руками
землю
обниму...
Хочу,
чтоб не поверили,
узнав,
друзья мои.
Хочу,
чтоб на мгновение
охрипли
соловьи!
Чтобы
впадая в ярость,
весна
по свету
шла...
Хочу, чтоб ты
смеялась!
И счастлива
была.

Фет А. А.


«Дай-ка няне ручки-крошки, -
Поглядеть на них персты, -
Что, на кончиках дорожки
Не кружками ль завиты?

Ах, последний даже пальчик
Без кружка, дитя мое!..»
Вот заплакала, - и мальчик
Плачет, глядя на нее...

Фет А. А.


Злая песнь! Как больно возмутила
Ты дыханьем душу мне до дна!
До зари в груди дрожала, ныла
Эта песня - эта песнь одна.

И поющим отдаваться мукам
Было слаще обаянья сна;
Умереть хотелось с каждым звуком,
Сердцу грудь казалася тесна.

Но с зарей потухнул жар напевный
И душа затихнула до дна.
В озаренной глубине душевной
Лишь улыбка уст твоих видна.

Тютчев Ф. И.


Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик...
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...

.............................
.............................
.............................
.............................

Вы зрите лист и цвет на древе:
Иль их садовник приклеил?
Иль зреет плод в родимом чреве
Игрою внешних, чуждых сил?

.............................
.............................
.............................
.............................

Они не видят и не слышат,
Живут в сем мире, как впотьмах!
Для них и солнцы, знать, не дышат
И жизни нет в морских волнах!

Лучи к ним в душу не сходили,
Весна в груди их не цвела,
При них леса не говорили
И ночь в звездах нема была!

И языками неземными,
Волнуя реки и леса,
В ночи не совещалась с ними
В беседе дружеской гроза!

Не их вина: пойми, коль может,
Органа жизнь глухонемой!
Увы, души в нем не встревожит
И голос матери самой!

Над головой
созвездия мигают.
И руки сами тянутся
к огню...

Как страшно мне,
что люди привыкают,
открыв глаза,
не удивляться дню.
Существовать.
Не убегать за сказкой.
И уходить,
как в монастырь,
в стихи.
Ловить Жар-птицу
для жаркого
с кашей.
А Золотую рыбку -
для ухи.

Р. Рождественский

Толстой А. К.


Солнце жжёт; перед грозою
Изменился моря вид:
Засверкал меж бирюзою
Изумруд и малахит.

Здесь на камне буду ждать я,
Как, вздымая корабли,
Море бросится в объятья
Изнывающей земли,

И, покрытый пеной белой,
Утомясь, влюблённый бог
Снова ляжет, онемелый,
У твоих, Таврида, ног.

Константин Ваншенкин
Осень

Был поздний ветер дюж,
Нес пепел листьев прелых
И муть, как из тарелок,
Выплескивал из луж.

Рябины рдела гроздь.
А лес, густой недавно,
Листвой блиставший славно,
Стал виден всем насквозь.

Он был как близкий дом,
Где содраны обои,
Нет ламп над головою,—
Узнаешь, да с трудом.

В различные концы,
Сложив свои гардины
И сняв свои картины,
Разъехались жильцы.

Струился дождь из мглы,
Тянулся запах прели,
И словно обгорели
Намокшие стволы.

О, милые дома!..
Напрасно сердцу грустно:
Все выправит искусно,
Все выбелит зима.

Пушкин А. С.

Уж я не тот любовник страстный,
Кому дивился прежде свет:
Моя весна и лето красно
Навек прошли, пропал и след.
Амур, бог возраста младого!
Я твой служитель верный был;
Ах, если б мог родиться снова,
Уж так ли б я тебе служил!

Константин Ваншенкин

Я спешу, извините меня

Лунный свет над равниной рассеян,
Вдалеке ни села, ни огня.
Я сейчас уезжаю на Север,
Я спешу, извините меня.

На холодных просторах великих,
В беспредельные дали маня,
Поезда громыхают на стыках.
Я спешу, извините меня.

Говорю вам, как лучшему другу,
Вас нисколько ни в чем не виня:
Соберитесь на скорую руку.
Я спешу, извините меня.

Не хотите? Ну что ж вы, ей-богу!..
Тихо дрогнули рельсы, звеня.
Хоть присядьте со мной на дорогу.
Я спешу, извините меня.

Может быть, вы раскаетесь где-то
Посреди отдаленного дня.
Может быть, вы припомните это:
"Я спешу, извините меня".

Жизнь прожить захотите сначала,
Расстоянья и ветры ценя...
Вот и все. Я звоню вам с вокзала.
Я спешу, извините меня.

Пастернак Б. Л.

Еще не умолкнул упрек
И слезы звенели в укоре,
С рассветом к тебе на порог
Нагрянуло новое горе.

Скончался большой музыкант,
Твой идол и родич, и этой
Утратой открылся закат
Уюта и авторитета.

Стояли, от слез охмелев
И астр тяжеля переливы,
Белел алебастром рельеф
Одной головы горделивой.

Черты в две орлиных дуги
Несли на буксире квартиру,
Обрывки цветов, и шаги,
И приторный привкус эфира.

Твой обморок мира не внес
B качанье венков в одноколке,
И пар обмороженных слез
Пронзил нашатырной иголкой.

И марш похоронный роптал,
И снег у ворот был раскидан,
И консерваторский портал
Гражданскою плыл панихидой.

Меж пальм и московских светил,
К которым ковровой дорожкой
Я тихо тебя подводил,
Играла огромная брошка.

Орган отливал серебром,
Немой, как в руках ювелира,
А издали слышался гром,
Катившийся из-за полмира.

Покоилась люстр тишина,
И в зареве их бездыханном
Играл не орган, а стена,
Украшенная органом.

Ворочая балки, как слон,
И освобождаясь от бревен,
Хорал выходил, как самсон,
Из кладки, где был замурован.

Томившийся в ней поделом,
Но пущенный из заточенья,
Он песнею несся в пролом
О нашем с тобой обрученьи.

Как сборы на общий венок,
Плетни у заставы чернели.
Короткий морозный денек
Вечерней звенел ритурнелью.

Воспользовавшись темнотой,
Нас кто-то догнал на моторе.
Дорога со всей прямотой
Направилась на крематорий.

С заставы дул ветер и снег,
Как на рубежах у варшавы,
Садился на брови и мех
Снежинками смежной державы.

Озябнувшие москвичи
Шли полем, и вьюжная нежить
Уже выносила ключи
К затворам последних убежищ.

Но он был любим. Ничего
Не может пропасть. Еще мене
Семья и талант. От него
Остались броски сочинений.

Ты дома подымешь пюпитр,
И, только коснешься до клавиш,
Попытка тебя ослепит,
И ты ей все крылья расправишь.

И будет январь и луна,
И окна с двойным позументом
Ветвей в серебре галуна,
И время пройдет незаметно.

А то, удивившись на миг,
Спохватишься ты на концерте,
Насколько скромней нас самих
Вседневное наше бессмертье.

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но не важно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях.
Я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь
от тебя, чем от них обоих.
Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне,
как не сказано ниже, по крайней мере,
я взбиваю подушку мычащим "ты",
за горами, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты
как безумное зеркало повторяя.

Иосиф Бродский

Андрей Вознесенский

В дни неслыханно болевые
быть без сердца - мечта.
Чемпионы лупили навылет -
ни черта!

Продырявленный, точно решёта,
утешаю ажиотаж:
"Поглазейте в меня, как в решетку,-
так шикарен пейзаж!"

Но неужто узнает ружье,
где,
привязано нитью болезненной,
бьешься ты в миллиметре от лезвия,
ахиллесово
сердце
мое!?

Осторожнее, милая, тише...
Нашумело меняя места,
Я ношусь по России -
как птица
отвлекает огонь от гнезда.

Все болишь? Ночами пошаливаешь?
Ну и плюс!
Не касайтесь рукою шершавою -
я от судороги - валюсь.

Невозможно расправиться с нами.
Невозможнее - выносить.
Но еще невозможней -
вдруг снайпер
срежет
нить!

Некрасов Н. А.


Раз сказал я за пирушкой:
"До свидания, друзья!
Вечер с матушкой-старушкой
Проведу сегодня я:
Нездорова - ей не спится,
Надо бедную занять..."
С той поры, когда случится
Мне с друзьями пировать,
Как запас вестей иссякнет
И настанет тишина,
Кто-нибудь наверно брякнет:
"Человек! давай вина!
Выпьем мы еще по чаше
И - туда... живей, холоп!
Ну... а ты - иди к мамаше!
Ха! ха! ха!.." Хоть пулю в лоб!..

Водовоз воды бочонок
В гололедицу тащил;
Стар и слаб, как щепка тонок,
Бедный выбился из сил.
Я усталому салазки
На бугор помог ввезти.
На беду, в своей коляске
Мчался Митя по пути -
Как всегда, румян и светел,
Он рукою мне послал
Поцелуй - он всё заметил
И друзьям пересказал.
С той поры мне нет проходу:
Филантроп да филантроп!
"Что, возил сегодня воду?..
Ха! ха! ха!.." Хоть пулю в лоб!..

Мандельштам О. Э.

Я вздрагиваю от холода -
Мне хочется онеметь!
А в небе танцует золото -
Приказывает мне петь.

Томись, музыкант встревоженный,
Люби, вспоминай и плачь,
И, с тусклой планеты брошенный,
Подхватывай легкий мяч!

Так вот она - настоящая
С таинственным миром связь!
Какая тоска щемящая,
Какая беда стряслась!

Что, если, вздрогнув неправильно,
Мерцающая всегда,
Своей булавкой заржавленной
Достанет меня звезда?

Лермонтов М. Ю.


Зачем я не птица, не ворон степной,
Пролетевший сейчас надо мной?
Зачем не могу в небесах я парить
И одну лишь свободу любить?

На запад, на запад помчался бы я,
Где цветут моих предков поля,
Где в замке пустом, на туманных горах,
Их забвенный покоится прах.

На древней стене их наследственный щит,
И заржавленный меч их висит.
Я стал бы летать над мечом и щитом
И смахнул бы я пыль с них крылом;

И арфы шотландской струну бы задел,
И по сводам бы звук полетел;
Внимаем одним, и одним пробужден,
Как раздался, так смолкнул бы он.

Но тщетны мечты, бесполезны мольбы
Против строгих законов судьбы.
Меж мной и холмами отчизны моей
Расстилаются волны морей.

Последний потомок отважных бойцов
Увядает средь чуждых снегов;
Я здесь был рожден, но нездешний душой...
О! зачем я не ворон степной?

Есенин С. А.

Не напрасно дули ветры,
Не напрасно шла гроза.
Кто-то тайный тихим светом
Напоил мои глаза.

С чьей-то ласковости вешней
Отгрустил я в синей мгле
О прекрасной, но нездешней,
Неразгаданной земле.

Не гнетет немая млечность
Не тревожит звездный страх.
Полюбил я мир и вечность
Как родительский очаг.

Все в них благостно и свято,
Все тревожное светло.
Плещет рдяный мак заката
На озерное стекло.

И невольно в море хлеба
Рвется образ с языка:
Отелившееся небо
Лижет красного телка.

Гумилев Н. С.

Музы, рыдать перестаньте,
Грусть свою в песнях излейте,
Спойте мне песню о Данте
Или сыграйте на флейте.

Прочь козлоногие фавны,
Музыки нет в вашем кличе!
Знаете ль вы, что недавно
Бросила рай Беатриче,

Странная белая роза
В тихой вечерней прохладе...
Что это? Снова угроза
Или мольба о пощаде?

Жил беспокойный художник.
В мире лукавых обличий —
Грешник, развратник, безбожник,
Но он любил Беатриче.

Тайные думы поэта
В сердце его беспокойном
Сделались вихрями света
Полднем горящим и знойным.

Музы, в красивом пеанте
Странную тайну Отметьте,
Спойте мне песню о Данте
И Габриеле Россетти.

Грибоедов А. С.

Окопайтесь рвами, рвами!
Отразите смерть и плен -
Блеском ружей, твержей стен!
Как ни крепки вы стенами,
Мы над вами, мы над вами,
Будто быстрые орлы
Над челом крутой скалы.

Мрак за нас ночей безлунных,
Шум потока, выси гор,
Дождь и мгла, и вихрей спор,
На угон коней табунных,
На овец золоторунных,
Где витают вепрь и волк,
Наш залег отважный полк.

Живы в нас отцов обряды,
Кровь их буйная жива.
Та же в небе синева,
Те же льдяные громады,
Те же с ревом водопады,
Та же дикость, красота
По ущельям разлита!

Наши - камни, наши - кручи!
Русь! зачем воюешь ты
Вековые высоты?
Досягнешь ли? - Вон над тучей -
Двувершинный и могучий
Режется из облаков
Над главой твоих полков.

Пар из бездны отдаленной
Вьется по его плечам;
Вот невидим он очам!..
Той же тканию свиенной
Так же скрыты мы мгновенно,
Вмиг явились, мигом нет,
Выстрел, два, и сгинул след.

Двиньтесь узкою тропою!
Не в краю вы сел и нив.
Здесь стремнина, там обрыв,
Тут утес: - берите с бою.
Камень, сорванный стопою,
В глубь летит, разбитый в прах;
Риньтесь с ним, откиньте страх!

Ждем. - Готовы к новой сече...
Но и слух о них исчез!..
Загорайся, древний лес!
Лейся, зарево, далече!
Мы обсядем в дружном вече,
И по ряду, дележом,
Делим взятое ножом.

Доли лучшие отложим
Нашим панцирным князьям,
И джигитам, узденям
Юных пленниц приумножим,
И кадиям, людям божьим,
Красных отроков дадим
(Верой стан наш невредим).

Узникам удел обычный, -
Над рабами высока
Их стяжателей рука.
Узы - жребий им приличный;
В их земле и свет темничный!
И ужасен ли обмен?
Дома - цепи! в чуже - плен!

Делим женам ожерелье,
Вот обломки хрусталя!
Пьем бузу! Стони, земля!
Кликом огласись, ущелье!
Падшим мир, живым веселье.)
Раз еще увидел взор
Вольный край родимых гор!

Владимир Высоцкий

Весна еще в начале, еще не загуляли,
Но уж душа рвалася из груди,
Но вдруг приходят двое, с конвоем, с конвоем,
"Оденься, - говорят, - и выходи".
Я так тогда просил у старшины:
"Не уводите меня из весны!"

До мая пропотели, все расколоть хотели,
Но, нате вам - темню я сорок дней,
И вдруг, как нож мне в спину - забрали Катерину,
И следователь стал меня главней.
Я понял, понял, что тону.
Покажьте мне хоть в форточку весну.

И вот опять вагоны, перегоны, перегоны,
И стыки рельс отсчитывают путь,
А за окном зеленым - березки и клены,
Как будто говорят: "Не позабудь".
А с насыпи мне машут пацаны.
Зачем меня увозят от весны?

Спросил я Катю взглядом: "Уходим?" - "Не надо".
"Нет, Катя, без весны я не могу!"
И мне сказала Катя: "Что ж, хватит, так хватит".
И в ту же ночь мы с ней ушли в тайгу.
Как ласково нас встретила она!
Так вот, так вот какая ты, весна.

А на вторые сутки на след напали суки,
Как псы, на след напали и нашли,
И завязали суки и ноги, и руки,
Как падаль, по грязи поволокли.
Я понял, мне не видеть больше сны,
Совсем меня убрали из весны.

И. А. Бунин


Ты на плече, рукою обнаженной.
От зноя темной и худой,
Несешь кувшин из глины обожженной,
Наполненный тяжелою водой.

С нагих холмов, где стелются сухие
Седые злаки и полынь,
Глядишь в простор туманной Кумании.
В морскую вечереющую синь.

Все та же ты, как в сказочные годы!
Все те же губы, тот же взгляд,
Исполненный и рабства и свободы,
Умерший на земле уже стократ.

Все тот же зной и дикий запах лука
В телесном запахе твоем,
И та же мучит сладостная мука, -
Бесплодное томление о нем.

Через века найду в пустой могиле
Твой крест серебряный, и вновь,
Вновь оживет мечта о древней были.
Моя неутоленная любовь,

И будет вновь в морской вечерней сини.
В ее задумчивой дали,
Все тот же зов, печаль времен, пустыни
И красота полуденной земли.

В преддверии Хэллоуина))

Владимир Высоцкий

От скучных шабашей
Смертельно уставши,
Две ведьмы идут и беседу ведут:
"Ну что ты, брат-ведьма,
Пойтить посмотреть бы,
Как в городе наши живут!

Как все изменилось!
Уже развалилось
Подножие Лысой горы.
И молодцы вроде
Давно не заходят -
Остались одни упыри..."

Спросил у них леший:
"Вы камо грядеши?"
"Намылились в город - у нас ведь тоска!.
"Ах, глупые бабы!
Да взяли хотя бы
С собою меня, старика".

Ругая друг дружку,
Взошли на опушку.
Навстречу попался им враг-вурдалак.
Он скверно ругался,
Но к ним увязался,
Кричал, будто знает, что как.

Те к лешему: как он?
"Возьмем вурдалака!
Но кровь не сосать и прилично вести!"
Тот малость покрякал,
Клыки свои спрятал -
Красавчиком стал,- хоть крести.

Освоились быстро,-
Под видом туристов
Поели-попили в кафе "Гранд-отель".
Но леший поганил
Своими ногами -
И их попросили оттель.

Пока леший брился,
Упырь испарился,-
И леший доверчивость проклял свою.
А ведьмы пошлялись -
И тоже смотались,
Освоившись в этом раю.

И наверняка ведь
Прельстили бега ведьм:
Там много орут, и азарт на бегах,-
И там проиграли
Ни много ни мало -
Три тысячи в новых деньгах.

Намокший, поблекший,
Насупился леший,
Но вспомнил, что здесь его друг, домовой,-
Он начал стучаться:
"Где друг, домочадцы?!"
Ему отвечают: "Запой".

Пока ведьмы выли
И все просадили,
Пока леший пил-надирался в кафе,-
Найдя себе вдовушку,
Выпив ей кровушку,
Спал вурдалак на софе.

Брюсов В. Я.

Не как пришлец на римский форум
Я приходил - в страну могил,
Но как в знакомый мир, с которым
Одной душой когда-то жил.

И, как во сне родные тени,
Встречал я с радостной тоской
Базилик рухнувших ступени
И плиты древней мостовой.

А надо мною, как вершина
Великих, пройденных веков,
Венчали арки Константина
Руину храмов и дворцов.

Дорог строитель чудотворный,
Народ Траяна! Твой завет,
Спокойный, строгий и упорный,
В гранит и мрамор здесь одет.

Твоих развалин камень каждый
Напоминает мне - вести
К мете, намеченной однажды,
Среди пустынь свои пути.

Владимир Высоцкий

Я уверен, как ни разу в жизни -
Это точно,-
Что в моем здоровом организме -
Червоточина.

Может, мой никчемный орган - плевра,
Может - многие,-
Но лежу я в отделенье невро-
паталогии.

Выдам то, что держится в секрете,
Но, наверное,
Наше населенье на две трети -
Люди нервные.

Эврика! Нашел - вот признак первый,
Мной замеченный:
Те, кто пьют - у них сплошные нервы
Вместо печени.

Высох ты и бесподобно жилист,
Словно мумия,-
Знай, что твои нервы обнажились
До безумия.

Если ты ругаешь даже тихих
Или ссоришься -
Знай, что эти люди - тоже психи,
Ох, напорешься!

Блок А. А.


Прислушайся к земле в родных полях:
Тебя овеет чуждыми странами,
Но вместе родственный обнимет некий страх:
Ты ощутишь шаги, следящие за нами.

О, друг мой, не беги родной своей земли,
Смотри: я жду таинственной пришлицы
И каждый час могу следящую вдали,
Но близкую всегда, принять в мои темницы.

Андрей Белый

Меланхолия

Пустеет к утру ресторан.
Атласами своими феи
Шушукают. Ревет орган.
Тарелками гремят лакеи —

Меж кабинетами. Как тень,
Брожу в дымнотекущей сети.
Уж скоро золотистый день
Ударится об окна эти,

Пересечет перстами гарь,
На зеркале блеснет алмазом...
Там: — газовый в окне фонарь
Огнистым дозирает глазом.

Над городом встают с земли,—
Над улицами клубы гари.
Вдали — над головой — вдали
Обрывки безответных арий.

И жил, и умирал в тоске,
Рыдание не обнаружив.
Там: — отблески на потолке
Гирляндою воздушных кружев

Протянутся. И всё на миг
Зажжется желтоватым светом.
Там — в зеркале — стоит двойник;
Там вырезанным силуэтом —

Приблизится, кивает мне,
Ломает в безысходной муке
В зеркальной, в ясной глубине
Свои протянутые руки.

Блок А.

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирён и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
"In vino veritas!" кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.