"Петрова", - громко сказал профессор , - "назовите мне число Пи",-и сурово посмотрел на хорошенькую пышногрудую блондинку, в коротенькой юбочке.
Та смущаясь встала и подняв к потолку свои большие голубые глаза, с ярко накрашенными ресницами, комкая в руках платочек забормотала:
Число Пи, о боже, триста шестьдесят пять деленное на восемьсот, о боже, синус поделенный на косинус и вычтенный из него котангенс, о боже, икс равен две трети, о боже, число Пи, да что же это, оно равно три запятая четырнадцать, алилуйя! В восторге от того что вспомнила, она стукнула об пол каблучком и вскинула вверх руки! В ту же секунду, на полу аудитории появилось огненное пламя, из которого появились мистические существа человек в рогатом золотом шлеме с дракончиком на плече.
Он опустился перед Петровой на колено, поднял на нее свои красные глаза и хрипло спросил:
-Вызывали, хозяйка?

Кореш Костя, клуба колхозного киномеханик, в Колиной с Клавой комнати. Коля крошил капусту крупно, Клава канапе крутила с колбаской копчоной и килечкой, камамбер на корнишон, на картоплю куры кусок, на кружочек киви клубничку. Костя по кружкам крепчайший кавальдосик кропалил – кап-кап! – а Клавке какаву. Клава! Клавка, коза. Костя, капусты кочанчик кину в кавота. Клавкиной коленки не касаца! Капусточки, капусточки ковырни. Клава, а кавальдосик в какаву? Канешна. Камон, камон, крошка. Кака капуста кул у Коли! Канец.

На рабочем месте Ивана Ардалионыча никаких условий – ноги в холоде, а рожу от рампы жжёт не пойми как, пыль постоянно, не ровен час, чахотка! От чахотки Иван Ардалионыч спасается водочкой: дежурный мерзавчик всегда при нём. Директор Беневоленский знает о шкалике, и порою несильно ругает Ивана Ардалионыча, а бывает, и спросит перед представлением из левой кулисы с напускной угрозой: "А скажите-ка, голубчик, фразу: его превосходительство фантасмагорически облагодетельствовал переосвидетельствуемых!" А Иван Ардалионыч, низким шепотом, чуть слышной фистулой, без запиночки, чеканит и про превосходительство, и про благие деяния. И директор Беневоленский удовлетворённо кивнёт и уходит в зрительный зал.
Жены у Ивана Ардалионыча нет, живут они с мамашей, суровой усатой вдовой кондуктора, далеко от театра, в собственном доме. Жалование он отдаёт матери, оставляя себе на шкалики. По его вечно красному лицу трудно понять, сколько же ему лет, а лет-то, по метрике, всего чуть за сорок.
Актёры и актёрки дразнят Ивана Ардалионыча за глаза Шептуном, Иван Ардалионыч не обижается. Знает, что без его заветной, испещренной пометками тетрадочки с текстом пьесы они как дети малые, и не будь его в обитой старым войлоком будочке, не спектакль, сплошной пердимонокль начнётся. Премьер много, учить роль некогда, а ежели трагедию какую героическую в стихах представлять, тут актёр актёрычам и на отсебятинке не выехать, одна надёжа Иван Ардалионыч. И все они, на рождество и на пасху, и в день тезоименитства всенепременно одаряют Ивана Ардалионыча кто рублём серебряным, кто красненькой ассигнацией, а Беневоленский как-то после успешной гастроли на Нижегородской ярмарке даже радужной катенькой наградил. Вот катеньку-то эту, казначейский сторублевый билет, Шептун матери и не отдал.
И с недавних пор актриса Зарницкая-Барименти, урожденная Кулькова, стала получать таинственные подарки. Это были: миленькая золотая брошечка в виде толстой пчелы, кулончик с камешком, перстенёк, массивные дутые серьги. Дуся ломала прелестную головку, но никто из поклонников в таинственные дарители не годился. Трагик Вьюжин обременён семьей и стеснен в средствах. Пристав Аникеев дарит только букеты и шампанское "Мадам Клико", которое сам же и лакает потом в Дусиной постели. Купец Каллистратов сулился свозить в Париж, свозил в Разгуляй, были цыгане с медведем, получил своё и не кажет носа. Так кто же?
Из своей морской ракушки Иван Ардалионыч хорошо видел потёртые носочки Дусиных туфелек, краешек крепких лодыжек и развевающиеся юбки, поднимавшие летевшую в рот Ивана Ардалионовича пыль. А когда Зарницкая отходила в глубь сцены, он смотрел во все глаза на стянутую лифом высокую грудь и напудренное лицо, на черную мушку, приклеенную чуть правее верхней губы, и сердце Шептуна билось так сильно, так сильно! Но Зарницкая не слышала, и почти никогда не глядела на всклокоченную голову в низкой зеленоватой будочке посреди сцены.
На сегодняшнюю премьеру все билеты были проданы, о чем Беневоленскому радостно сообщил кассир.
Публика принимала хорошо, дружно смеялась, весело хлопала, студенты свистели, пехотные офицеры квартировавшего в городе полка бросали к ногам актрис цветы. Нервно бродивший из кулисы в кулису Беневоленский к концу первого действия успокоился, наконец, и убыл в директорскую ложу.
Иван Ардалионыч, как только объявили антракт, отправился к своему приятелю Шипичкину, чтобы размять ноги и выкурить папироску. В своём грязном, пыльном ящике он никогда не сидел, весь спектакль был на ногах и очень от нервов и необходимости говорить сдавленным, напряженным голосом, уставал, и только потребность упреждающей борьбы с чахоткой скрашивала его нелегкую службу.
Пышноусый Шипичкин, положив на столик огнём полыхавшую каску и пожарный топорик, ждал Шептуна в своей крохотной комнатке за сценой.
– Ну что, брат! С премьерой! – сказал круглолицый добродушный Шипичкин и подмигнул вошедшему. Он поднял со столика каску, и взгляду Ивана Ардалионовича открылась початая бутылочка шустовского коньяку, два налитых чайных стакана, ломтики лимона на тарелочке и пачка папирос "Ада".
Друзья молча выпили и задымили.
– Ух, хороша! Как хороша Зарницкая сегодня! Вот бы кого я распатронил и отфрунтировал! Давай, Ваня, ещё по одной, давай быстро, по-военному, за служителей муз и Мельпомены, как говорится! Видел, в чем она на премьеру-то явилась? Блестит и слепит, хоть туши! На театре шепчутся, Стива Вьюжин ей подарил. Ай да Стива! Голь перекатная! Прима Питиримова прибегала сегодня к Дусе и чуть глаза ей в гримёрке не выцарапала! Умора, брат!
Иван Ардалионыч хотел что-то сказать, но махнул рукой, показав на горло, и молча отправился в будочку, не дожидаясь третьего звонка.
Евдокия Аркадьевна, и правда, блистали во всех смыслах. Роль молодой прекрасной графини, соблазненной сибирским золотопромышленником, очень шла ей. Игравший сибиряка пузатый сердцеед Стива, по обыкновению, нетвёрдо знал текст, но Иван Ардалионович, прикладываясь к шкалику и сплёвывая попадавшие в рот сургучные крошки, неизменно приходил на выручку, не замечая, как укрывавшая шустовский коньяк водочка начала своё разрушительное коварное действие. Дуся заламывала руки корабликом, плакала, мела подолом затёртую, в занозках, сцену, отступала в глубину и горестно прожигала глазами зал от партера до галёрки, а сердце Ивана Ардалионовича от любви, тоски и муки трепетало, стучало, ухало, потом замирало и падало куда-то на самое дно обессиленным паровым молотом, и никогда, никогда ещё Ивану Ардалионовичу не было так горько, как в эти минуты, когда с таким глубоким обожанием, покачивая им подаренными серьгами и кулончиком, и не по роли, о нет, не по роли, смотрела Дуся Зарницкая на партнера Стиву.
Прочитав финальный монолог, спасенная от бесчестья благородным князем графиня и князь обнялись и слились в поцелуе, зрители приготовились хлопать... И тут в полной тишине раздался усиленный вогнутым зеркалом суфлерской будки рёв, переходящий в захлёбывающиеся рыдания.
И публика хлопать передумала и стала прислушиваться. Сделав страшные глаза на вмиг побелевшем лице, в директорской ложе соскочил и захлопал Беневоленский, а за ним и стоявшие за кулисами актёры. Шурша, поехал тяжелый малиновый занавес, и зал всколыхнулся и утонул в рукоплесканиях.

Ровно двадцать лет прошло с тех пор как Алексей покинул отчий дом, но рано или поздно все дороги приводят тебя туда, где все когда-то начиналось. Вот он стоит возмужалый,статный перед захудалой свинофермой,где прошло его детство, в роскошном костюме, лакированных туфлях,что блестят на солнце и в прекрасно сшитой по моде шляпе в форме цилиндра. Извозчик был отпущен и когда карета уже исчезала из виду, во дворе вдруг показался силуэт такой уставшей, но всегда родной матери. Ее улыбка была печальной и задумчивой, а затем она развернулась и милый образ растаял как дым. Сжав в руке букет ее любимых полевых цветов, Алексей собравшись с духом направился на фамильное кладбище, находящееся поблизости и пусть он опоздал,но блудный сын все же вернулся домой.